Поиск

Поршнев Б. Социальная психология и история.


Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. Издание второе, дополненное и исправленное. М. Наука 1979г. 232 с. Твердый переплет, обычный формат.   

Безусловно, история не может быть безпроблемной и безконфликтной.  Споры учёных, сражения разных концепций друг против друга двигают наши  знания вперёд, требуют совершенствовать аргументацию, смотреть на  привычные, казалось бы, вещи с иной стороны. Жизнь слишком сложна, чтобы  выстроить процесс развития человечества в рамках какого-то уравнения,  именно поэтому нам вечно необходимо искать и дополнять новые переменные,  новые процессы и закономерности, новые способы анализа материала  источников, и так далее и так далее. 

Конечно, очень многое зависит от личности историка, его мировоззрения  и биографии. И часто личностный фактор очень сильно влияет на  исследование, особенно если сам учёный не чувствует границ своей  субъективности и «Ego». Вспомним, как в старости Лев Гумилёв создаёт  довольно странную «Древнюю Русь и Великую Степь», содержащую массу  натяжек и сомнительных трактовок, часто данных потому, что так надо  автору, либо исследования почтенного индолога Натальи Гусевой,  увлёкшейся публицистикой индийского националиста Тилака. 

Однако задолго до них советско-российская наука знала и более яркие и  противоречивые персонажи. Вот, скажем, колоритная и действительно  масштабная фигура Бориса Фёдоровича Поршнева (1905-1972), и найти  аналоги этой странной личности очень непросто. «Жак-простак и снежный  человек», по словам известного французского историка, «единый  политэкономический закон феодализма», международные отношения эпохи  Нового времени, французский абсолютизм и крестьянские восстания XVIII  века, антропогенез, социогенез, теория классовой борьбы, история  социалистической мысли, и, наконец, социальная психология – вот основной  (!) круг интересов этого историка… точнее, не историка, а скорее  мыслителя. Все, кто учился в МГУ, или просто соприкасался с ним, так или  иначе помнят колоритную фигуру Поршнева, в связи с участием в  какой-либо дискуссии, либо при соприкосновении в учебно-общественном  процессе. В самой Франции, которая и служит основным полем  исследовательской деятельности Б. Ф., его хорошо знают, прежде всего по  исследованиям народных восстаний XVIII века, показавшим предпосылки  Великой Французской Революции. Судя по всему, он производил впечатление  красного платка на фоне сдержанной и строгой палитре советской  исторической науке.

Предмет нашего сегодняшнего разговора – одна из важных частей  творчества Бориса Поршнева, его концепция «социальной психологии»,  которая наиболее полно отображена в книге «Социальная психология и  история» (1966), в своё время вызвавшая фурор в определённых кругах, и  для своего времени была довольно смелой. Но прежде чем говорить о самом  magnum opus, нам следует рассмотреть, каким же кривым путём историк  добрался до своих, весьма своеобразных идей. 

Поршнев в детстве был увлекающимся и разносторонним ребёнком, и с  ранних лет поставил себе цель – найти общую логику истории, понять  глубинную суть исторических явлений. В существующих условиях (1920-е  гг.) он мог учится по нескольким специальностям, и основными из них были  психология и история, второстепенным – биология. Логика здесь проста –  биология – материальная основа жизнедеятельности, история – отображение  процесса жизнедеятельности социальной, психология находится на стыке  этих двух глобальных сфер, поскольку зависит от обеих. Методологической  прослойкой концепции Поршнева навсегда стал марксизм, правда, в его  собственной, неповторимой интерпретации.

Интуитивно он принял за базовую основу концепцию «классовой борьбы», и  сразу же начал изучение конкретного материала ключевой, по мнению  марксистов, эпохи – эпохи окончательного перехода от феодализма к  капитализму, XVII веке, увенчанному через столетие Великой Французской  революций. Итогом многолетней работы стала книга «Народные восстания во  Франции перед Фрондой (1623-1648 гг.)» (1948), получившая Сталинскую  премию и широкую известность за рубежом, в том числе и в самой Франции.  Горизонтальный срез 25 лет одного из важнейших столетий европейской  истории показал большую роль «классовой борьбы», точнее, «народных масс»  в борьбе с абсолютизмом и феодализмом, и его решающей роли в дальнейшей  модернизации общества. Книга была новаторской, хотя и получила изрядную  порцию критики со стороны, скажем, Александры Люблинской, обвинившей  автора в слишком широких обобщениях, и подгонки сведений источника под  заранее заданную концепцию, иногда откровенно насильной интерпретацией.  Впрочем, историку явно было не до досадных мелочей, поскольку именно в  широких обобщениях он и видел смысл своей работы. 

Утвердившись в своей концепции, Поршнев углубился в прошлое, и начал  искать «единый экономический закон феодализма», основанный также на  «классовой борьбе». Итогом работы стали монографии «Очерк политической  экономии феодализма» (1956) и «Феодализм и народные массы» (1964), в  которых он проводит идею о том, что развитие во всех сферах  общества было определено «классовой борьбой». Например,  усовершенствование сельхозтехники в его интерпретации оборачивалось  совершенствованием крестьянского вооружения для будущих схваток с  тяжёловооружёнными реакционерами-рыцарями. Само собой,  коллеги-медиевисты не одобрили такого, мягко говоря, вольного обращения с  историческим материалом, и немедленно «пнули» Бориса Фёдоровича за  отход от марксизма и концепции социально-экономической истории, и  преувеличении роли «классовой борьбы». Не место здесь говорить о  перипетиях этого спора, скажу лишь, что волею обстоятельств Поршнев  потерпел поражение, и коллеги приняли его работы без особого интереса.  Впрочем, вполне заслуженно.

Основа «ЕЭЗФ» — содержащаяся в III томе «Das Kapital» концепция  «феодальной ренты», в которой воплощается феодальная собственность, то  есть – постоянно повышающийся уровень внеэкономического принуждения  крестьянства, за счёт развития производительных сил. То есть, в основе  всё одно находится противостояние классов, просто оно подаётся «под  соусом» сталинской политэкономии. Однако теоретическая основа ясна: она  лежит не в области, как ни парадоксально это не звучало,  социально-экономических отношений, а в области… психологии. Здесь мы  подбираемся потихоньку к предмету нашего обсуждения.

Параллельно со своими штудиями, посвящёнными феодальной  политэкономии, Поршнев работал в направлении нейробиологии и психологии.  Здесь, опять же, не место рассуждать о его концепции перехода от  животного к человеку («О начале человеческой истории», 1974), скажу лишь  в общих чертах. Историк исходит из идеи резкого революционного скачка,  выведшего «вторую сигнальную систему» нервной деятельности на новый  уровень, породивший более развитую речевую коммуникацию. Речевая  коммуникация сформировала «социальность», увеличение и усложнение  социальных контактов друг с другом, и представляющая собой некий, грубо  говоря, «коллективный разум». Именно после возникновения этого  «коллективного мышления» возникает, по Поршневу, например, «сознательный  труд», в отличие от «бессознательного» у животных. Но важно другое:  именно этот скачок от палеоантропа к Homo Sapiens породил изначальную  социальность, и, следовательно, человек изначально – часть некой общей  социально-психологической целостности, как нейрон в мозге, то есть, в  базисе – существо абсолютно коллективистское. 

В книге «Социальная психология и история» (1966) Поршнев рассуждает о  более позднем развитии социальной психологии как человеческой сути,  причудливыми сцепками соединяя её с идеей «классовой борьбы». Дело в  том, что человек изначально, ещё противопоставляя свою общность  популяции «троглодитов», «недолюдей», изначально сформировал в  коллективном мышлении базовую дихотомию «мы / они», то есть  социально-психологическая общность строилась, прежде всего, на  противопоставлении себя иному. Так происходит и в дальнейшем. 

Итак, изначально человек – существо исключительно «социальное», и  исключительно коллективное. Это снимает одновременно проблему «индивид /  общество», поскольку индивида как такового в данной концепции не  существует, вернее, он является лишь отображением какой-то стороны  социальных связей. Классовое расслоение тоже относится к разряду  дихотомии «Мы / Они», и точно также является базовым для любого  общества, где присутствует подобный антагонизм. И главная суть перехода  классового общества к бесклассовому именно в создании коллективизма,  лишённого противопоставлений, и строящегося исключительно на общности  «мы». «Мы» скрепляет, в свою очередь то, что Поршнев именует  «настроением», некое поле психологического единства, то, что Гумилёв  называл «комплиментарностью», противопоставление «приятного /  неприятного», «своего / чужого». 

Основа коллективизма – коммуникация, основа коммуникации – речь на  фонетическом и символическом уровне. Общность сигналов создаёт  преемственность между поколениями, различные системы сигналов всё равно  взаимовлияют друг на друга путём «заражения» и «внушения». Таким  образом, на стыке, на соприкосновении между «мы» и «они», на линии  пересечения разных, скажем так, коммуникативных практик, рождается  личность, которая внутри своей общности способна воспроизводить  представление о другом «мы», в своём роде конструируясь на основе разных  социально-психологических практик. 

Пункт первый – человек – изначальный коллективист.

Пункт второй – коллектив формируется при помощи объединения на уровне  противопоставления «мы / они», в разных вариациях и формах.

Пункт третий – индивид есть сумма детерминант разных сторон  социальности, ячейка социально-психологической общности, которая также  является носителем дихотомии «мы / они», только на личностном уровне, то  есть, точнее, «я / мы».

То есть, в краткой выжимке, эволюция человеческого общества –  результат противопоставления одной общности другой. Вот такой вот  универсальный, глобальный закон.

Такова общая концепция книги. Нетрудно заметить, почему я столько  места уделил вопросу о «классовой борьбе» — эта концепция у Поршнева  попыталась найти второе рождение, причём с весьма своеобразной  аргументацией, с опорой на междисциплинарность. С другой стороны также  несложно увидеть, что концепция Поршнева не является ортодоксально  «советско-марксистской», и на фоне теоретических исканий 1960-х  смотрится очень свежо и оригинально. Но?

Безусловно, для советской науки в 1960-х гг. это было очень  новаторской работой, которая сделала Бориса Поршнева на некоторое время  «властителем дум», весьма неортодоксальным и интересным исследователем,  идущим наперекор скучным и застывшим учебным схемам. На Западе же  «Социальная психология и история» (в 1970-е переведённая на английский и  итальянский) стала лишь очередной научно-популярной книгой на широко  тиражируемую тему. В ней не было ничего особо нового, и  социально-психологическая диалектика не смутила западных учёных. Они не  нашли в книге ничего особо нового и интересного.

Что же отпугивает от этой книги сейчас? Прежде всего, её аморфность.  Выделить общую схему концепции непросто, нужно приложить немало усилий,  чтобы следить за мыслью автора и понять, к чему он ведёт под  хитросплетением загадочных фраз и константных утверждений. Во вторых,  после чтения многочисленных публикаций западных психологов, социологов и  историков «Социальная психология и история» не кажется такой уж  впечатляющей, и попытка выделения диалектической доминанты в развитии  человечества спорна, хотя и не стоит отбрасывать аргументацию Поршнева  так уж огульно. В третьих – Поршнев подходит к своим положениям как  константам, и конкретный исторический и социологический материал лишь  удобно ложится в рамки его концепции, и вполне уютно себя в ней  чувствуют, в силу общей размытости. Найти конкретное описание механизмов  описываемых в книге явлений крайне сложно, да их и не представлено. Всё  строится исключительно на общей логике… которой можно противопоставить и  иную логику. В общем, Поршнев здесь предстаёт скорее философом, пусть  даже умным и прозорливым. 

Понятно, что такая позиция возникла из-за того, что Поршнев искренне  считал, что находится на «переднем краю» науки, и не просто, а науки  «марксистской», единственно правильной, научной и верной. 

Всё это делает «Социальную психологию и историю» скорее  историографическим казусом, чем передовой для современной мысли работой.  И тем не менее, для всякого, кто интересуется вопросами и социального  единства общества, и психологии, необходимо хотя бы ознакомится с этой  книгой, особенно если «интересант» находится в начале пути. Сочинение  Поршнева показывает проблему социального с весьма любопытного угла, и  порождает ряд полезных вопросов, да и сама общая концепция достойна  внимания. В общем, рекомендуется к прочтению, хотя и с некоторой  оглядкой.

chto-chitat.livejournal.com

Добавить комментарий