Поиск

Жестокие забавы вождя


рассказывает Андрей СУХОМЛИНОВ


Свой рассказ я хочу начать с того, что случилось 12 декабря 1938 года в главном зале старинного московского особняка, в котором располагался Центральный Дом литераторов. Зал этот назывался Дубовым. Он и сейчас так называется – Дубовый зал.

Вообще-то здесь был писательский ресторан. Десятка два столов, камин, красивые витражи, рояль, неплохая кухня. Но иногда столы убирали, вместо них вносили сотни две стульев, у высоченной стены напротив камина размещали длинный стол президиума, рядом – трибуну для выступающих: шло партсобрание. Иногда на месте стола президиума стоял на деревянной подставке гроб с телом писателя, ушедшего в мир иной: шла панихида. А иногда устраивались скромные банкеты в связи с выходом новой книги. Одним словом, жизнь в Дубовом зале была разнообразной.

Михаил Кольцов

Но 12 декабря 1938 года в этом зале происходило событие особого рода. Здесь собрались самые известные писатели и цвет творческой интеллигенции.

Они собрались в связи с недавним выходом книги «Краткий курс истории ВКП(б)». Книги основополагающей, сразу ставшей, если хотите, евангелием тех времен.

Было известно, что книгу редактировал лично товарищ Сталин, а некоторые ее страницы лично написал – своею собственной рукой!

Было также известно, что этому собранию и докладу на нем ЦК ВКП(б) придавал большое значение: надо было разъяснить лучшим представителям советской интеллигенции величие этой книги. Разъяснить не бюрократическим языком, а страстно и талантливо. Так, чтобы писатели приняли книгу не только разумом, но и сердцем. Кандидатуру докладчика предложил сам Сталин. Им был популярнейший писатель, журналист, общественный деятель, член редколлегии газеты «Правда» Михаил Кольцов.

Слава Кольцова была тогда в зените. Совсем недавно вышла в свет первая книга его «Испанского дневника» – о героической борьбе испанских республиканцев против фашизма. И уже была в «Правде» опубликована на книгу восторженная рецензия. Ее подписали два крупнейших советских писателя того времени – Алексей Толстой и Александр Фадеев. Каждому было понятно, что такая рецензия не могла появиться в органе ЦК без личного одобрения Самого. Одним словом, все видели, что талантливый Кольцов пользуется не только любовью читателей, не только вниманием руководства, но и поддержкой лично товарища Сталина.

Кольцов выступал блестяще. Когда доклад закончился, присутствующие устроили ему овацию. Утром все, кто был накануне в клубе писателей, ждали соответствующего отчета о докладе Кольцова в «Правде». Но ни в «Правде», ни в любой другой газете о докладе Кольцова наутро не появилось ни строчки.

«ТАМ ЗНАЮТ…»

Что же произошло ночью, между окончанием доклада и выходом газет в свет?

Кольцов закончил доклад около девяти вечера. Вышел из подъезда на Поварскую. Здесь его ждала редакционная машина. Водитель выехал на Тверскую, проехал по Ленинградскому шоссе, свернул на улицу Правды. Кольцов вошел в здание редакции, поднялся в лифте на шестой этаж, подошел к своему кабинету и открыл дверь.

К своему удивлению, он увидел в комнате четырех человек в военной форме. Старший подошел к нему и вытащил из нагрудного кармана красное удостоверение.

Кольцов не стал читать. Он быстро подошел в своему столу и протянул руку к трубке кремлевского телефона. Но чекист остановил его.

– Т а м знают, – сказал он.

Через несколько минут его уже везли в черной «эмке» на Лубянку.

Хочу повторить – это случилось через час после того, как Кольцов по личному поручению Сталина сделал перед лучшими представителями московской творческой интеллигенции доклад о выходе книги «Краткий курс истории ВКП(б)».

Нелепость – не правда ли? Ошибка!

Движение Кольцова к кремлевскому телефону и было как раз вызвано уверенностью, что его арестовывают по ошибке, без ведома Сталина, без ведома ЦК. Сейчас он позвонит, и все уладится.

Но оказалось, что он сам ошибся. Т а м – знали…

Об аресте Кольцова стало известно сразу, как только участники собрания в Дубовом зале не обнаружили на другой день в «Правде» сообщения о его докладе. Через два-три дня об аресте уже знала не только вся Москва, но и вся страна.

А СТАЛИН ЗНАЛ?

Начались пересуды. Зачем нужно было арестовывать Кольцова в день доклада? Ведь тем самым всех представителей творческой интеллигенции поставили в идиотское положение – они рукоплескали врагу народа в те минуты, когда в его редакционном кабинете в «Правде» уже шел обыск! Еще вопрос. Понятно, что такого человека, как Кольцов, не могли арестовать без ведома Сталина. Но тогда зачем всеведущий вождь поручил доклад врагу народа?

Неужели Сталина даже не поставили в известность об аресте?! Значит, кто-то сделал это помимо Сталина? Или даже вопреки его воле? Но кто же мог решиться на такое? Ведь врага народа Ежова уже не было в НКВД. Туда был назначен верный друг и соратник Сталина Лаврентий Павлович Берия, интеллигентнейший человек в пенсне.

И он уже начал исправлять ошибки и злодеяния Ежова, уже выпустил из тюрем некоторых военных… Это было известно.

Возможно, эти вопросы проносились и в голове Кольцова, пока его везли из редакции «Правды» на Лубянку…

Сегодня, вглядываясь в прошлое, можно предположить одно из трех.

Первое: Сталин не знал о предстоящем в тот вечер аресте Кольцова. (На мой взгляд, это маловероятно.)

Второе: арест был произведен вопреки воле Сталина. (Убежден, что такое было совершенно невозможно.)

И, наконец, третье: Сталин сделал все это умышленно.

Игорь Моисеев

По свидетельству многих, кто знал его, Сталин ничего не делал без глубоко продуманного расчета, без замысла. И тогда остается одно: за всем этим была какая-то игра…
Не исключено, что тайный замысел был совсем прост: еще раз припугнуть интеллигенцию. Показать, что топор «революционной законности» может обрушиться на любую голову в этом обществе. Независимо от того, сколько орденов у человека, какие заслуги у него перед партией и народом, какой любовью и популярностью он пользуется в стране.

Показать, что перед этим топором, а точнее – ПОД этим топором, все равны!

Но разве недостаточно «припугнули» всех в 37-м?!

Видимо, Сталин считал: недостаточно. Да, Ежов перегнул палку. Но зря радуется интеллигенция. Замена Ежова на Берию, конечно, правильная замена, но это вовсе не значит, что теперь он будет либеральничать с врагами народа. А то после снятия Ежова подразболтались, потеряли бдительность.

Сталин не хотел говорить такое впрямую. Предпочитал – сигнал. Вот вам и сигнал, сенсационный сигнал – казалось бы, нелогично и даже нелепо сработанный арест Кольцова.

А на самом деле именно эта кажущаяся нелогичность и должна была потрясти нашу «говенную» (выражение Ленина) интеллигенцию. Как потрясает в театре неожиданное убийство героя в финале спектакля. Это потрясение и гарантирует успех спектаклю. Кто не слеп – да увидит. Кто не глух – да услышит. Кто не глуп – да поймет.

Был в этом спектакле и другой сигнал. Меньший по значению, но тоже важный.

Мария Остен

«НУ ЧТО Я МОГУ С НИМИ ПОДЕЛАТЬ?»

Вскоре после ареста Кольцова в Москву из Франции примчалась женщина, любившая Кольцова. Немецкая коммунистка и антифашистка Мария Остен. Примчалась, чтобы спасти любимого человека, поручиться за него, сказать, что он настоящий коммунист, преданный делу революции, безмерно верящий в товарища Сталина. Это была мужественная женщина. Но – наивная.

Никто из руководителей СССР ее не принял, хотя многих она знала лично. Она добилась встречи лишь с Георгием Димитровым, который возглавлял тогда Коминтерн. Просила его помочь – поговорить с товарищем Сталиным о Кольцове.

Но Димитров в ответ лишь покачал головой и рассказал ей, что однажды он уже обращался к товарищу Сталину с просьбой – выручить нескольких работников Коминтерна, верных немецких коммунистов и антифашистов, арестованных в Москве, за которых он, Димитров, готов был поручиться.

А Сталин в ответ только развел руками:

– Ну что я могу с ними поделать, Георгий? У меня самого все родственники сидят.

Эта фраза Сталина быстро стала известна многим в Москве.

Сталин умел сообщать свое мнение по некоторым щекотливым вопросам вот таким вот образом: одной-двумя фразами, оброненными вроде бы случайно, но с точным расчетом, что они станут известны той аудитории, для которой предназначались.

Сейчас это назвали бы «умышленной утечкой информации».

Репликой, брошенной Димитрову, Сталин подавал сигнал людям, которые писали или собирались писать ему письма с просьбами разобраться и освободить несправедливо арестованных мужа, отца, брата, жену, других родных или знакомых.

Сказать во всеуслышание – не пишите писем Сталину, не смейте помогать осужденным – он не хотел. А вот бросить почти невзначай фразу, чтобы она стала известна, мог.

И пользовался этим приемом не раз. Для разных адресатов.

СИГНАЛ-1

Игорь Моисеев рассказывал мне об одном таком случае. Зимой с 1940 на 1941 год в Кремле в Георгиевском зале был устроен большой прием-концерт. Сталин и члены Политбюро, как всегда, сидели за длинным столом, стоявшим поперек зала. Остальные гости – по десять – двенадцать человек за множеством круглых столов.

За одним из них сидел Игорь Моисеев – молодой, но уже очень известный руководитель не менее известного Государственного ансамбля танца народов СССР.

Гости за этим столом подобрались веселые, настроение у всех было хорошее. Кроме Игоря Александровича, был там еще кто-то, кого звали Игорь, и гости, сидевшие между двумя Игорями, принялись загадывать желания. Шум, смех.

И вдруг Моисеев, сидевший спиной к правительственному столу, заметил, что все его соседи вдруг как-то подобрались, посерьезнели. Моисеев обернулся и увидел, что к ним направляется Сталин. Все, кто был за столом, повскакали с мест.

– Садитесь, садитесь, – сказал Сталин приветливо. – Над чем это вы так весело смеетесь?

Кто-то ответил:

– Да вот загадываем желания, товарищ Сталин, у нас тут два Игоря, так что все желания исполнятся.

– А мои желания вы можете исполнить? – спросил Сталин, прищурившись.

Стол единодушно загудел:

– Все ваши желания исполнятся, товарищ Сталин!

Михаил Кольцов

Но Сталин махнул рукой. Стол опять загудел:
– Любое желание исполним!

Сталин посуровел лицом, помедлил немного и сказал без улыбки:

– Мое самое большое желание сегодня – чтобы Гитлер как можно скорее разгромил Англию.

Наступило неловкое молчание. Сталин же насмешливо глянул на только что галдевших гостей, повернулся и неторопливо пошел обратно к своему месту…

Как только прием закончился – а на нем были и иностранные гости, – многие бросились к столу, к которому подходил Сталин.

– Счастливые! С вами разговаривал сам товарищ Сталин! Что он вам сказал?

И те, кто сидел за столом, с готовностью пересказывали то, что услышали.

Смысл этого неожиданного подхода к столу, этих ошеломивших всех совершенно неожиданных слов вождя, не вязавшихся с веселой атмосферой за столом, да и во всем зале, достаточно ясен.

Шел 1941 год. Гитлер уже захватил всю Европу и находился в противостоянии с Англией. Однако Сталина постоянно тревожило, что противники Советского Союза – как в Германии, так и вне ее, в частности в Англии, – стараются разрушить союз Берлина с Москвой, внушают Гитлеру мысль о вероломстве Сталина, делают все, чтобы свой следующий удар Гитлер нанес не против Англии, а против Советского Союза. Сталину надо было лишний раз заверить Гитлера в своей верности.

Он полагал, что слова его тут же на приеме, на котором присутствовал дипломатический корпус, станут известны послу Германии Шуленбургу. А тот, конечно же, передаст их в Берлин – фюреру. Сталин рассчитывал, что к его словам, сказанным в такой неформальной обстановке, фюрер отнесется с гораздо большим вниманием и доверием, чем к таким же словам, произносимым при официальных встречах.

Неплохой «сигнальный» театр с неожиданным сюжетом и большой долей истинной импровизации.

Иногда Сталин выстраивал свои «сигнальные» спектакли весьма тонко и осторожно.

Борис Полевой

СИГНАЛ-2

Писатель и журналист Борис Николаевич Полевой – человек мужественный и глубоко порядочный, проведший всю войну на фронтах военным корреспондентом, автор знаменитой «Повести о настоящем человеке», рассказывал мне об одном таком «сигнале».

После войны «Правда» послала его своим специальным корреспондентом на Нюрнбергский процесс. Однажды, когда он приехал по делам в Москву, его вызвал главный редактор Поспелов и сказал:

– Завтра поедем к товарищу Сталину. Он хочет с вами встретиться.

К Сталину на ближнюю дачу поехали поздно вечером втроем – Полевой, Поспелов и Жданов.

В машине Жданов втолковывал Полевому:

– Товарищ Сталин будет расспрашивать вас о Нюрнберге. Главное – не сочиняйте. Говорите только правду. Имейте в виду, что за процессом он следит очень внимательно. И в курсе всего, что там происходит. Во всех деталях.

Сталин их встретил в гостиной, которая служила и залом для заседаний, и столовой.

– Вовремя приехали, – сказал он. – Я еще не ужинал. Садитесь. – И подозвал сестру-хозяйку: – Идите спать. Мы здесь сами управимся.

Он налил в бокалы легкого, приятного на вкус вина зеленоватого цвета. Немного перекусили. Сталин сказал:

– Я читал ваши статьи из Нюрнберга. Вы интересно пишете. Но я понимаю, что в газету не все умещается. Вот поэтому я и попросил вас приехать ко мне, чтобы вы поделились своими личными писательскими впечатлениями. У меня к вам один вопрос: что это за люди, которые сидят на скамье подсудимых, что они из себя представляют, с вашей точки зрения?

Полевой сразу же убежденно ответил:

– Мелкие жулики, товарищ Сталин. Трусливые, мелкие жулики.

Сталин внимательно посмотрел на Полевого, встал и принялся молча ходить взад-вперед по комнате.

Жданов, когда Сталин был к нему спиной, покачал головой осуждающе – мол, не то говоришь.

Полевой начал исправлять положение:

– Я хочу быть правильно понятым, товарищ Сталин. Когда я говорю – «мелкие жулики», я имею в виду, что они на процессе ведут себя как мелкие жулики. Они не защищают свою идеологию. Обманули свой народ, ввергли все человечество в войну, а теперь боятся отвечать за содеянное. Они все сваливают на «три Г» – Гитлера, Гиммлера и Геббельса. Тактика мелких жуликов. Но если присмотреться к ним, проследить, как они общаются друг с другом, приходишь к выводу, что они, конечно, незаурядные и сильные личности. Геринг, например, безусловно, очень умный человек, масштабно мыслящий, это чувствуется. Это признают и его следователи, и его адвокаты. Кейтель, Риббентроп – все они крупные талантливые специалисты в своей области…

Сталин снова сел на свое место, выслушал внимательно и сказал:
– Вот теперь вы правильно говорите. Одно дело поведение на процессе, а другое – их внутреннее содержание. А то что ж получается? Если мелкие жулики гнали нас до Москвы, до Волги, то кто же тогда мы сами? Мы принесли огромные жертвы, чтобы обеспечить победу, а, оказывается, воевали-то против ничтожных, мелких людишек, которые и командовать-то не умели своими войсками. Они, конечно, негодяи и преступники. Но преступники, обладавшие не только огромной военной силой, но и умевшие принимать смелые и неожиданные военные решения. Не надо забывать, что, прежде чем пойти против нас, они легко, почти играючи, захватили целую Европу. Это же говорит о чем-то!

Удовлетворенный, Сталин задал Полевому еще несколько вопросов и, поблагодарив, отпустил.

Жданов пошел проводить гостя до двери и у самого выхода пожал ему руку и сказал:

– Молодец. Все правильно.

Полевой, конечно, не лгал Сталину. Он просто рассказал ему о том, о чем не собирался рассказывать, думая, что это не нужно Хозяину. Но, как оказалось, Сталину было нужно именно это. Говорить о гитлеровцах как о мелких людишках – это значило умалять не только победу советского народа, но и его собственный полководческий подвиг.

И он решил внести в эту ситуацию некоторые коррективы. Но внести открыто – не считал возможным. Не мог же он поручить агитпропу ЦК, чтобы дали указание газетам и радио «изображать гитлеровцев умными и масштабными преступниками».

Поэтому он решил подать «сигнал» вот таким достаточно деликатным способом. Расчет был точным: Полевой все поймет и в своих последующих статьях в «Правде» расставит нужные акценты. А за «Правдой» потянутся и другие журналисты и литераторы.

Вот такая аккуратная игра.

Андрей Александрович Жданов

ЛУЧШИЙ «ПИ-АР» – ЭТО ОТСУТСТВИЕ ЕГО

А теперь сравним этот тонко рассчитанный и аккуратно сыгранный «спектакль» с тем, который Сталин поставил в декабре 1938 года, когда позволил арестовать Кольцова почти на трибуне Дома литераторов. Если Сталин действительно хотел «вбросить» в среду интеллигенции нужную ему информацию – дополнительную порцию страха, то сделал он это уж очень топорно, примитивно и даже контрпродуктивно по отношению к собственному образу.

Конечно, другая ситуация. Но я сравниваю не ситуации. Я сравниваю разные методы Сталина, к которым он прибегал, создавая свои спектакли – и как драматург, если хотите, и как режиссер.

И тут возникает еще одна мысль. Еще одно объяснение этой странности. А может быть, в случае с Кольцовым всякая логика отсутствует н амеренно? И – «пи-аровский» расчет отсутствует тоже намеренно? Может быть, Сталин просто забавлялся произведенным на публику шоковым эффектом неожиданности?

Причем забавлялся с оттенком злорадного озорства: вот и теряйтесь теперь в догадках – к чему это сотворил ваш гениальный вождь? Посмеивался над удивлением и растерянностью интеллигентов, которые, трясясь от страха, шепотом задавали друг другу вопросы, на которые не было ответа, старались выстроить логическую цепь рассуждений великого кормчего. А цепи этой просто-напросто не было. А была маленькая приятная забава. Небольшое приятное развлечение.
Ну а то, что попутно уничтожен человек, причем выдающийся человек, – кто же обращает внимание на такие мелочи?!

Константин Рокоссовский

МЕССИР МОГ БЫ ПОЗАВИДОВАТЬ

Чувство юмора, умение позабавить и позабавиться, как свидетельствуют знавшие его люди, было у него развито высоко. Правда, юмор преобладал одноцветный – черный. Значительно черней, чем, скажем, у булгаковского Воланда.

Вот два примера.

В очень тяжелое для страны и для Сталина время, когда позарез нужны были для армии опытные командиры, а большинство высшего командного состава было уничтожено или находилось в тюрьмах, он навел справки у Берии – кто из арестованных уцелел и кого можно использовать для армии. И приказал привести к нему Рокоссовского.

Рокоссовского, освобожденного из тюрьмы до начала войны, привезли в Кремль. Ввели в кабинет Сталина. Тот писал что-то за столом, поднял голову от бумаг, увидел вошедшего, сказал:

– А-а, Рокоссовский. Что-то я вас в последнее время не видел. Где это вы пропадали?

– Был арестован, товарищ Сталин. Сидел в тюрьме.

Сталин усмехнулся:

– Нашел время сидеть. – И перешел к обсуждению дел на фронте, для чего и вызывал Рокоссовского.

Не стоит удивляться тому, что вождь не испытал угрызений совести по поводу ареста ни в чем не виновного Рокоссовского. Отшутился – и дело с концом. Удивляться можно другому: Сталин с его крайней подозрительностью даже и не подумал о проведении нового расследования, которое опровергло бы выводы предыдущего следствия о «виновности» Рокоссовского.

Значит, он никогда и не верил тем следственным материалам. Как не верил доказательствам о «вражеской деятельности» многих других военных, к тому времени уже расстрелянных. Аресты и расстрелы были продиктованы лишь политической необходимостью – убрать прославленных и потому позволявших себе хотя бы некоторую самостоятельность во мнениях полководцев. И заменить на молодых и никому не известных младших командиров, которые – он не без оснований верил – будут боготворить его и служить ему безропотно и беспрекословно.

А с началом войны возникла другая политическая необходимость – включить в борьбу против Гитлера талантливых опытных военачальников, которых по воле случая еще не успели расстрелять.

Не исключаю, что если бы Кольцов не был расстрелян в 1940 году – в период «дружбы» с Гитлером, годом позже Сталин призвал бы его в ряды журналистов-антифашистов.

– Нашел время сидеть! – возможно, сказал бы вождь и Кольцову.

Еще один пример. 1941 год. Осень. Тяжелейшее положение на фронте. Немцы взяли Минск, Киев, Харьков, взяли в кольцо Ленинград, стоят у ворот Москвы. В Кремле идет заседание Совета Народных Комиссаров. Настроение – мрачнее некуда.

Среди присутствующих – нарком судостроения Носенко. После заседания он немного задержался по делам и в одиночестве идет по кремлевскому коридору. И вдруг – навстречу ему движется Сталин с несколькими сопровождавшими его людьми. Носенко почтительно сходит с ковровой дорожки и останавливается.

Сталин, проходя мимо, окидывает его взглядом и, чуть замедлив шаг, произносит:

Иосиф Сталин

– Носенко? Слушай, разве тебя не арестовали?
И, не получив ответа, шествует дальше.

Нарком – в шоке. Понимает, что ему пришел конец. Видимо, уже принято решение о его аресте, но почему-то еще не выполнено. Значит, его возьмут с минуты на минуту. Возможно, вот сейчас, при выходе из здания. Он спускается вниз, проходит к выходу, ждет, когда его остановят. Но его не останавливают, и он выходит из здания бывшего сената, над куполом которого полощется красный стяг.

«Значит, будут брать у Спасских ворот», – думает он.

Но и у Спасских ворот не берут.

Нарком выходит из Кремля, с удивлением обнаруживает, что и в машине нет людей, которые должны его арестовать.

«Значит, на работе, в кабинете», – догадывается он.

Но и в кабинете его никто не ждет.

За полночь, как обычно, он уезжает домой в твердой уверенности, что заберут его, конечно, в четыре утра, на рассвете.

Он не ложится спать. Жена в слезах собирает ему корзинку с вещами и едой. Но в четыре утра никто не стучит в дверь. И в шесть утра никто не стучит, и в восемь.

К одиннадцати он, как всегда, едет на работу, но и там ничего страшного не происходит.

Ожидание ареста длится еще несколько недель. Затем он начинает понимать, что произошло какое-то недоразумение. Сталин просто ошибся. Думал о другом человеке, а назвал случайно фамилию Носенко, потому что тот попался генсеку на глаза.

Идет время. Носенко принимает участие в заседаниях Совета Народных Комиссаров. Ничто не напоминает ему о той встрече в кремлевском коридоре. Он совсем успокаивается.

Летом 43-го, за несколько недель до орловско-курской битвы, на которой решится судьба войны, проходит очередное заседание Совета Народных Комиссаров. Участвует и Носенко.

И надо же такому случиться, что после совещания, идя по коридору, он опять встречает Сталина. И снова, поравнявшись с Носенко, вождь вполголоса проборматывает:

– Слушай, Носенко, а тебя все еще не расстреляли?..

Иван Исидорович Носенко

И повторяются все мучения, которые он испытал два года назад. Но ничего не происходит, и постепенно снова приходит спасительная мысль, что Сталин снова ошибся. Немудрено: уставший человек.

И вот закончена война. Победа. В один из летних дней 45-го собирается заседание Совета Народных Комиссаров СССР. На нем выступает Сталин.

– Сейчас, одержав эту великую победу, – говорит он собравшимся, – мы можем честно признаться: были моменты, когда вопрос стоял о жизни и смерти нашего государства. Это были очень трудные дни, месяцы и годы. Но мы, большевики, всегда верили в победу, никогда не поддавались унынию, растерянности или панике. Работали, не жалея сил. И даже не теряли чувства юмора…

При этих словах он отыскал глазами наркома судостроения и спросил безо всякой улыбки:

– Правда, товарищ Носенко?

Опять театр. Совершенно новый театр. Спектакль из трех коротких эпизодов с двумя антрактами длиной в четыре года. Вы когда-нибудь слышали о чем-нибудь подобном? Я – нет.

Сталин, как всегда, играл главную роль. В данном случае – роль величественного булгаковского Воланда, который не прочь подшутить над простыми смертными.

А нарком судостроения, несколько раз прощавшийся с жизнью по его милости, играл, не зная того, трагикомическую роль Берлиоза, удивительно потешно потерявшего голову на трамвайных рельсах, политых подсолнечным маслом из бидона Аннушки.

Вот такая вот «человеческая комедия»…

https://www.sovsekretno.ru/

picturehistory.livejournal.com

Добавить комментарий