Поиск

СОНАТА ПАЖА»


  Продолжаю публикацию материалов из нашей новой книги "Мистическая Кабардино-Балкария"

  Вспомнилось… 1966 год. Мне тринадцать, четырнадцатый. В те годы каждый уважающий себя завод имел летний лагерь на черноморском побережье. То, что громко называлось  базой отдыха, представляло несколько фанерных домиков, чаще всего на четырех человек. С кроватями, столиком, редко – холодильником. Из благ цивилизации – только электричество. Вода – из общего крана. Прочие удобства – за пределами лагеря, иногда достаточно далеко. Питание – где, кто и во что горазд. Имелась летняя кухня: одна, редко две плиты на привозном газе, к которым было не протолкнуться: очередь занимали в ущерб водным процедурам.
    Стоило такое удовольствие 10 рублей на десять дней. Причем в стоимость входил и проезд: часов так 16 на задыхающемся от жары «пазике». Но море компенсировало все мучения и неудобства. Тем более, что в те годы заграниц как таковых не знали.

    Отец, как журналист, имевший к заводам лишь опосредованное отношение, долго-долго пытался достать путевки – обещали, просили перезвонить на следующий день. И когда уже надежд никаких не осталось (август пошел на вторую половину: маме (учительнице), мне и сестре в школу), сослуживец посоветовал позвонить в Прохладный – в местком тамошнего промышленного гиганта. И, о чудо – нашлись две горящие путевки. Можно было брать детей – выделялись раскладушки.
На следующий день мы выехали в Прохладный и в тот же вечер – на море.
Естественно, в автобусе первым делом обратил внимание на сверстников. Их оказалось немного. Из девочек – только одна. Валя. Невысокая (значительно ниже меня), широкая в лице, с нависающей над правым глазом челкой черных волос. Не красавица. Вероятно, поэтому и не обратил на нее особого внимания.

Незаметность девочки, ее, если так выразиться, неяркость еще больше подчеркивал внешний вид ее матери. Особы, как я теперь понимаю, лет 37, с властным голосом, лицом невероятно бледным (я бы даже сказал – белым), носом с горбинкой – ее профиль напоминал кого-то из греческих философов из учебника по истории Древнего мира. Но кого именно я так и не догадался. Все сидящие в автобусе обращались к этой женщине по имени-отчеству: Нина Бориславовна (или Брониславовна). Не запомнилось точно как именно. Но очень уважительно, я бы сказал даже – заискивающе.
Впрочем, все это я восстановил в памяти значительно позже. А во время поездки женщина эта у меня не вызвала никакого интереса. Да и какой может быть интерес у подростка к взрослому человеку, которого он видит в первый раз и который старше его чуть ли не в три раза? И наверняка исчезла бы эта женщина из памяти, если бы мы не оказались соседями по лагерю (отведенные нам домики стояли друг против друга), по причине чего сталкивались с ее дочерью по несколько раз на день. Когда просыпались, завтракали (и они и мы на небольшой открытой веранде, где умещался крошечный столик и две лавки), шли на пляж, возвращались в самую жару, вновь уходили после обеда…
Уже в первый день Валина мама (девочка называла ее непривычно для меня – «мамо») так обгорела, особенно нос, сиявший на лице словно фонарь, что перестала даже выходить из домика.
Валя стала ходить на пляж одна. Понятно, что нам оказалось по дороге (другой то и не было), что простыни на пляже мы разложили рядом. Вместе пошли купаться и не заметили, как пролетел целый день. Говорили о школе (у нас оказалась общая параллель), учителях, ровесниках, увлечениях, кинофильмах. Вечером договорились встретиться на берегу – прогуляться по морской кромке: босиком по влажному песку. Но ни я своим родителям, ни она матери об этом не сказали. Ушли когда начало смеркаться: вначале Валя, через несколько минут – я. И часа два, если не больше, гуляли по берегу, держа вьетнамки в руках. В то лето стихи из меня буквально фонтанировали. Неуклюжие строчки были, конечно же, о любви, о первом чувстве, и я чувствовал, что они находят отклик у Вали. Она постоянно повторяла: «Еще, еще…» А я уже выдыхался, память подводила, импровизировать не особо получалось. И тогда незаметно для себя стал читать тех, кого любил. Читать, каюсь, как свое:
«Это было у моря, где ажурная пена,
Где встречается редко городской экипаж…
Королева играла — в башне замка — Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил ее паж».
Это сегодня книги Игоря Северянина можно купить свободно, а тогда, в шестидесятых годах, он был под негласным запретом, стихи его были недоступны даже специалистам, что уж тут говорить о девушке из провинции. Я на этом фоне спокойно мог козырять своей просвещенностью – в библиотеке отца была тоненькая, изданная в начале двадцатого века, книжечка автора, называемого классиками социалистического реализма не иначе как «кумир буржуазно-мещанской публики кануна Великой Октябрьской революции».
Одним словом, стихи ли повлияли, возраст, но чувства наши разгорались день ото дня. Вернее, вечер от вечера. Как только начинало смеркаться, первой уходила Валя, следом за ней – я. И если вначале еще как-то пытался выдержать паузу, то уже через день-другой выскакивал из домика практически тут же.
Знали ли мои родители о нашем взаимном интересе? Без сомнения, да. Но ни словом, ни взглядом не намекнули об этом. Правда, мама как-то завела разговор о том, что можно было бы возвращаться и пораньше. Но времена тогда были спокойные, гулять, не подвергая себя никакой опасности, можно было хоть до утра, а посему тот разговор не нашел продолжения.

Зато у Вали дела складывались куда сложнее. Я ведь возвращался позже ее, и, проходя мимо их домика, постоянно слышал недовольные слова матери: «Сколько можно шляться?! Рано хвост поверху стала держать. Смотри у меня глупостей не наделай». Тем более, что эти реплики так диссонировали с улыбкой Валиной мамы: обволакивающей, даже ласковой, с которой она здоровалась со мной по утрам.
Так продолжалось четыре или пять дней. Понятно, что нас тянуло друг к другу все сильней, и руки, как и губы, уже давно руководствовались чувствами. Свидания наши затягивались все дольше и дольше, и в одну из ночей мы увидели, что край неба заалел.
Запыхавшиеся, забыв даже о формальной конспирации мы прибежали в лагерь, вместе подошли к домикам и увидели стоящую на веранде мать Вали. Девочка молча проскользнула мимо нее, а я не придумал ничего другого, как сказать: «Добрый вечер».
«Добрый-недобрый» услышал я в ответ и дверь домика хлопнула как выстрел в утренней тишине.
В этот день я проснулся только к обеду. Проснулся, забыв обо всем. Проснулся только с одной мыслью: скорее увидеть Валю. Но дверь их домика была закрыта: видно, как и мои родители, дочь с матерью ушли на пляж. Я собрался ринуться туда же, но что-то задержало мой взгляд. Этим что-то оказалась бутылка кока-колы, стоявшая на столике нашей веранды. Это сегодня означенный напиток столь приелся и поднадоел, что вызывает у многих отрицательные эмоции. А тогда он был одним из самых вожделенных – буржуазно развращающий, а следовательно недоступный, известный только по иностранным кинофильмам. Коричневая жидкость в небольшой бутылке пузырилась. Видно, что из нее кто-то совсем недавно отпил. Отпил самую малость. Хотя стоящий рядом стакан был чист. Этот кто-то, подумал, мог быть только моей сестрой – бутылка стояла на нашей веранде, значит, она наша. А отпить могла только сестра, не родители же. Я налил кока-колу в стакан, сделал глоток. Бурлящая обжигающе-холодная жидкость ударила в нос, запершила во рту. Одним словом, через какое-то мгновение бутылка опустела. Практически опустела – лишь на донышке осталось чуть-чуть.
Испытывая определенное раскаяние (все-таки, как считал. обделил сестру), я кинулся на пляж, но Валю не нашел. Вернулся обратно – дверь их домика была закрыта. Снова побежал на пляж, обошел его весь (причем осматривал так тщательно, что прошел мимо родителей и сестры, не обратив на них никакого внимания). Ни Вали, ни ее матери не было. Неужели уехали? – мелькнула мысль. Но висящие на веранде полотенца свидетельствовали как будто о обратном.

Я остался в домике, раскалившемся от полуденного жара, который не чувствовал. Оставалось ждать. И как оказалось недолго. Вскоре в домике напротив хлопнула дверь. Я выскочил на веранду и увидел Валю, а она меня. Улыбки одновременно осветили наши лица. Я кивнул Вале, она мне и это означало только одно: нашу вечернюю встречу. Лишь мгновением позже я поймал на себе, ощутил буквально кожей взгляд Валиной мамы. Лицо ее улыбалось, но что-то хищническое было в этой улыбке, а во взгляде недоброе. Недоброе спокойствие, так бы я сказал. Но сказал бы, понятно, с позиций дня сегодняшнего.
Так медленно время для меня никогда не тянулось. Я торопил сумерки, а они все никак не спускались. Я поминутно поглядывал на часы, но их стрелки не торопились. Я извелся весь, пока наконец не услышал, как хлопнула дверь в домике напротив.
Я выскочил практически сразу с мыслью догнать Валю не у моря, а еще в лагере. Я увидел ее и побежал. Но чем ближе я приближался к ней, тем медленней становились мои шаги. Медленней? Нет, более мелкими. Я вдруг понял, что мне что-то мешает. Этим что-то был запах. Неприятный, необъяснимый запах, который усиливался по мере моего приближения к Вале. В какой-то момент, в двух-трех шагах от нее, он стал таким резким и отвратительным, что меня начало буквально выворачивать. Я испугался, что сейчас вырву, и резко остановился. На непонимающий взгляд Вали лишь смог пробормотать «Иди, я тебя догоню» и присел на песок, сделав вид, что поправляю вьетнамки.
Валя пошла вперед. Вот она остановилась, перекинулась словами приветствия с встречными. Я смотрел ей вслед. Запах исчез и поняв это, я побежал к морю, к Вале. И запах тут же вернулся. Вначале слабый, еле ощущаемый, он становился все гуще и гуще, плотнее и плотнее. Он надвигался, обволакивал и …выворачивал. Я понял, что если сделаю еще один шаг по направлению к Вале, то меня вырвет.
Что-то тягучее, обжигающе-жгучее поднималось снизу живота, готовое вот-вот захлестнуть меня всего. Запах стал нестерпимым И я неосознанно начал отодвигаться от Вали. Между нами – Валей, стоявшее по щиколотку в воде и мной – в двух-трех метрах от нее – прошли двое. Прошли спокойно, ничего не замечая и я понял, что этот запах чувствую только я. Но еще не до конца осознавая это, словно надеясь на что-то, предложил Вале искупаться. Она стала возражать, но я уже скинул трико и рубашку и кинулся в воду.
Пробегая мимо Вали, в нескольких метрах от нее, я вдруг почувствовал, что теряю сознание, что сейчас упаду, столь сильным оказался запах, буквально окутывающий близкого мне человека со всех сторон. Я упал в воду, я поплыл под водой, но запах не ушел, он сопровождал меня.
Валя не последовала за мной. Она вышла на берег, сложила аккуратно мои вещи и села рядом. Я не знал, что делать. Как только я приближался к берегу, запах усиливался, и тошнота подступала к горлу. Я проделывал это раз за разом, но не мог заставить себя выйти из воды, а тем более подойти к Вале. Я не понимал, что происходит. Я думал, что во мне, в моем организме что-то испортилось и это что-то вызывает такую реакцию. Я не знал, как это объяснить Вале. Ведь чем ближе я подходил к ней, тем сильнее становились позывы к тошноте.
«Я замерзла. Я пойду домой» – сказала Валя и поднялась.
Я, забыв про запах, ринулся за ней из воды, но остановился в нескольких шагах, не в силах преодолеть стену – густую стену чего-то тягучего, едкого и страшного.
…Я не спал всю ночь. Я думал что все это значит и не находил ответа. Утром я увидел в окошко Валю. Она разговаривала с моей матерью. Когда та зашла в домик, я спросил: «Ты ничего не почувствовала?». «Что именно? – удивилась мать – Расстроена девочка. Вы что – поссорились?» И она с улыбкой посмотрела на меня, тем самым дав понять, что знает о наших взаимоотношениях.
– Запах… Ты не почувствовала запах? – спросил я, вглядываясь в лицо матери.
– Какой запах? – не поняла она
– А от меня?
– Какой запах – вновь переспросила она – О чем ты говоришь?
Я, не отвечая ей, выскочил из домика и оказался буквально в двух шагах от Вали и ее матери. Судя по перекинутым через плечо полотенцам, они собирались на пляж. Валя улыбнулась, сделала непроизвольно шаг в мою сторону, и меня тут же буквально согнуло по полам. Запах, тяжкий запах гниющей плоти окружал меня отовсюду, проникал вовнутрь.
От него невозможно было спрятаться, скрыться. И шел он от Вали. Шел от девочки, которую я полюбил, и которая полюбила меня. Я ничего не понимал, но, судя по всему, поняла Валя, неожиданно заплакавшая и повторявшая раз за разом: «Эх, мамо… Зачем, мамо?.. Пошто, мамо?..»
Больше мы с Валей не виделись. Мы не встретились и в автобусе, как я надеялся – оказалось, что Валина мать взяла путевки на два срока. Мы вообще больше никогда не виделись. Хотя в один из сентябрьских дней, прогуляв занятия в школе, я предпринял попытку увидеть Валю. Спрятав портфель в сарае, пришел на вокзал, сел на а электричку и приехал в Прохладный. Адрес ее я знал, улицу нашел быстро. Но как только стал приближаться к дому, где она жила, начал ощущать запах. Вначале слабый, с каждым шагом он становился все сильнее и сильнее, пока я не понял, что не смогу его преодолеть. Это было уже в подъезде, На лестничном пролете. В двух-трех ступеньках от площадки, на которой находилась квартира Валиной мамы, как оказалось, профсоюзного лидера одного из городских заводов. Я узнал об этом случайно, так как мимо проходил кто-то из жильцов и, заметив мою нерешительность, спросил: «Мальчик, ты не к председателю месткома? Так она на работе. А дочка в интернате».
А почему же вспомнилось? Вспомнилось именно сегодня, спустя чуть ли не пятьдесят (сорок восемь, если быть точным) лет? А потому, что утром прочитал заметку в журнале «Невыдуманные истории» (№ 11 за 2015 год), которая называется «Крымская колдунья», а в ней историю озаглавленную «Понюхайте меня». Вот что происходило в одном из степных крымских поселков: «Со временем у тети Нины старший сын женился. Младший уехал на заработки и к его возвращению, как водилось в те времена, ему присмотрели невестку среди односельчанок. Сын приехал, но не один, а с женой. Да не просто с девушкой, а разведенкой. Это сильно не понравилось родне, особенно тете Нине.
Встретили их вроде хорошо. А потом началось. Не может сын подойти к жене и все. Воняет она для него отвратительно. До тошноты. Вымоется она, идет к соседям: «Понюхайте меня?» Никому ничем не пахнет. Чистая, приятная молодая женщина. И только муж не мог с ней рядом находиться. Как мама тогда сказала: «Обсыпали ее чем-то». Так и уехала, бедная женщина. А сын тети Нины в итоге с невестой, которую ему приготовили, сошелся».
И все стало ясно за исключением одного: откуда взялась бутылка кока-колы? Та самая бутылка, после которой меня стал преследовать запах. Родители, как оказалось, к ней не имели никакого отношения. Но ведь бутылка была. Я из нее пил. И кто-то зачем-то поставил ее на столик нашей веранды. И что в ней было? Кока-кола, понятно. Заговоренная?
Написав этот материал, я решил позвонить друзьям в Прохладный. У меня там много знакомых. Но ни один из них ничего не слышал о женщине по имени Нина Бориславовна (или Брониславовна), работавшей в середине шестидесятых годов председателем местного комитета. И это вполне объяснимо – я ведь даже фамилию Вали так и не узнал. Как ничего не узнал про ее родных и близких – были ли у нее братья, кто ее отец…
Единственное, что выяснил – многие работники этого предприятия в девяностые годы уехали на Украину, в Крым в основном…
Чего же так испугалась мать Вали, столь жестоким образом оградив свою дочь от меня? Ведь ничего не было и не могло быть. Это только у Игоря Северянина в его поэме-миньонете «Это было у моря» невозможное возможно:
«Было все очень просто, было все очень мило:
Королева просила перерезать гранат,
И дала половину, и пажа истомила,
И пажа полюбила, вся в мотивах сонат.

А потом отдавалась, отдавалась грозово,
До восхода рабыней проспала госпожа…
Это было у моря, где волна бирюзова,
Где ажурная пена и соната пажа».

На фото: мои родители в начале 50-х, когда им было едва за 30; я сам в 1964-м и в возрасте моих родителей в 1982-м; и один из последних снимков.
Время не знает жалости. Но стоит ли, вспоминая прошлое, жалеть об ушедшем? Соната пажа будет звучать до тех пор, пока твои чувства открыты миру людей…

viktorkotl.livejournal.com

Добавить комментарий