Поиск

ТИХОЕ СЛОВО ХАМИДА КАЖАРОВА


  Памяти поэта

  Ушел из жизни Хамид Хатутович Кажаров. 15 сентября прошлого года ему исполнилось 80 лет, но эта знаковая дата в человеческой биографии не нашла достойного отражения в общественной жизни Кабардино-Балкарии. Впрочем, о чем я? Она не нашла никакого отражения, за исключением отдельных публикаций в периодической печати.
Он писал на кабардинском языке, писал стихи и литературно-критические статьи, писал о том, что ему было близко и дорого. Он был скромен, никогда не стремился находиться на первых ролях и эта его «тихость», выразимся так, отодвигала в восприятии многих его поэзию на второй план, хотя она была достойна куда большего.
    Его стихи практически не звучат на русском, но на родном ему языке находят своего читателя – такого же вдумчивого, понимающего, что можно раздвинуть толпу силой рук, но если помимо рук нет сердечной боли, время забудет такого стихотворца практически сразу, как только появится другой, не менее рукастый.

                                                                                                                    

 
    Хамид Кажаров и говорил тихо, раздумчиво, подбирая слова, понимая их силу и многозначность. Он жил в ожидании хорошего, но это хорошее не слишком спешило в его дом. Была семейная трагедия, незатихающая боль от потери, но ожидание радости, той радости, что несет весна, обновление жизни помогало выстоять и продолжать надеяться.
Он звал весну, о чем говорит своеобразная перекличка его стихотворных сборников – «Ожидание весны» (1988), «Год весны» (1989). Он был уверен, что она не задержится, что она рядом, она здесь: «Сегодня» (1992), более того – «Сейчас» (1994). Но не все оказалось так однозначно. И приметы весны не свидетельствовали о ее настоящем приходе.

 

…Я познакомился с ним в далеком 1972-м году будучи второкурсником отделения русского языка и литературы историко-филологического факультета КБГУ. Он читал нам спецкурс по зарубежной литературе. Первая встреча. В аудиторию входит худощавый, можно даже сказать – очень худой юноша. Его стройность подчеркивает рост, а румянец – волнение и неуверенность ( мы так считали, но оказалось, что этот несколько болезненный цвет был характерен для его лица). Многие увидели в нем чуть ли не сверстника. И понятно – перед нами стоял молодой человек 34 лет, всего пятый год преподающий в университете, и, чувствовалось по всему, смущающийся. И еще одна детаь – он любил носить берет, тот самый берет, который для нас, парней начала семидесятых, выглядел символом детскости.
    И от этого последовали попытки приблизить «препода» к себе, стать с ним на один уровень. Но они практически сразу сошли на нет и вовсе не от строгости Хамида Хатутовича, а совершенно от другого. Помнится, он не стал посмевшего задать некорректный вопрос выгонять из аудитории или наказывать как-то по другому, а произнес слова Санчо Пансы из романа «Дон Кихот» Мигеля Сервантеса. Слова, которые я до того момента не знал, но которые запали в душу и которые пронес, как теперь понимаю, через всю жизнь.
Они просты и незатейливы: «В доме повешенного не говорят о веревке». Понимание глубокого смысла этой фразы пришло позднее, а тогда, в аудитории, она повисла в воздухе, обращенная не к нам, вчерашним школьникам, а к тем, кем мы станем, если воспримем всю полноту знаний, которые нам дадут в вузе.
    В доме повешенного не говорят о веревке – это значит, хранить молчание, чтобы оппонент понял свою промашку; это ненавязчивая, предоставленная другому возможность думать, что он знает больше тебя, это попытка перевести разговор на иную тему, дабы не только собеседник, но и остальные поняли – некорректно, некрасиво, неэтично затрагивать темы, которые могут быть неприятны.
    Проще говоря, это называется такт, тот самый такт, который незнаком многим из ныне живущих.
Хамид Хатутович Кажаров был в высшей степени тактичным человеком. Он был интеллигентом, для которого мир духа, мир литературы выше обычного, житейского, суетного, повседневного. Кое-кто говорил о нем, что он не от мира сего. Может и так. А скорее всего по другому – может, мир, в котором мы живем, должен дорасти до таких людей, как Кажаров.
Любовь к литературе, к книгам у меня от таких людей, как Хамид Хатутович, как его коллеги по факультету преподаватели Абу Шарданов, Рано Каюмова. Это одна, но пламенная страсть, которая, как оказалось, навсегда.
    Он открыл для меня мир потрясающего поэта Уолта Уитмена. Помню, когда он попросил нас назвать пять величайших поэтов всех времен и народов, мы наперебой стали сыпать известными именами. Не знаю, почему я назвал Уитмена, которого к тому моменту еще не читал, но был знаком по воспоминаниям Константина Чуковского.
Преподаватель прервал наш нестройный хор голосов, взглянул на меня пристально и стал рассказывать об Уитмене. Поэте, опередившем свою эпоху, чье космическое сознание невозможно вместить в прокрустово ложе устоявшихся стереотипов.
    А потом Хамид Хатутович наизусть цитировал его стихи. Говорил тихо, но само громогласное слово ворвалось в аудиторию и потрясло душу: «Я славлю себя и воспеваю себя, / И что я принимаю, то примете вы. / Ибо каждый атом, принадлежащий мне, / принадлежит и вам. / Я, праздный бродяга, зову мою душу, Я слоняюсь без всякого дела и, лениво / нагнувшись, разглядываю летнюю травинку. / Мой язык, каждый атом моей крови созданы / из этой почвы, из этого воздуха; / Рождённый здесь от родителей, / рождённых здесь от родителей, / тоже рождённых здесь, / Я теперь, тридцати семи лет, в полном / здоровье, начинаю эту песню / И надеюсь не кончить её до смерти».
    Напомню, Хамиду Хатутовичу было тогда 34 года и он (так это запомнилось лично мне), цитируя Уитмена, скорее неосознанно, чем специально произнес эти строчки, вошедшие в знаменитый сборник «Листья травы», так: «Я теперь, тридцати четырех, в полном здоровье, начинаю эту песню и надеюсь не кончить ее до смерти»…
    Именно тогда, в начале семидесятых, рождались его стихи, составившие первый сборник «Ширина дороги» – о дорогах, которые мы выбираем, по каким пойдем. И какими они будут – узкими или широкими – зависит только от нас. Именно тогда он выбрал свою дорогу, начал свою песню – светлую, чистую, ненавязчивую, проникновенную, лирическую и остался верен ей до конца.
    Другой поэт, которого я узнал благодаря Хамиду Хатутовичу – Редьярд Киплинг, известный большинству лишь по образу Маугли. Киплинг, чья «Заповедь» бессмертна, пока живы люди. Та самая «Заповедь», которой, как теперь понимается, Хамид Кажаров следовал всю жизнь вплоть до последнего вздоха. Следовал и жил по ней: «Владей собой среди толпы смятенной, / Тебя клянущей за смятенье всех, / Верь сам в себя наперекор вселенной, / И маловерным отпусти их грех; / Пусть час не пробил, жди, не уставая, / Пусть лгут лжецы, / не снисходи до них; / Умей прощать и не кажись, прощая, / Великодушней и мудрей других.
    Умей мечтать, не став рабом мечтанья, / И мыслить, мысли не обожествив; / Равно встречай успех и поруганье, / He забывая, что их голос лжив; / Останься тих, когда твое же слово / Калечит плут, чтоб уловлять глупцов, / Когда вся жизнь разрушена и снова / Ты должен все воссоздавать c основ.
Умей поставить в радостной надежде, / Ha карту все, что накопил c трудом, / Bce проиграть и нищим стать как прежде / И никогда не пожалеть o том, / Умей принудить сердце, нервы, тело / Тебе служить, когда в твоей груди / Уже давно все пусто, все сгорело / И только Воля говорит: "Иди!"
    Останься прост, беседуя c царями, / Будь честен, говоря c толпой; / Будь прям и тверд c врагами и друзьями, / Пусть все в свой час считаются c тобой; / Наполни смыслом каждое мгновенье / Часов и дней неуловимый бег, — / Тогда весь мир ты примешь как владенье / Тогда, мой сын, ты будешь Человек!»
    Прощайте, Хамид Хатутович…
    Да сохранит время и люди тихое слово, вами произнесенное и вами написанное…

viktorkotl.livejournal.com

Добавить комментарий