Поиск

Об одном стихотворении Бродского.


В пятницу я запустил юмористический пост, «критикующий» за исторические ошибки гениальное стихотворение Бродского «Письма римскому другу». Как и ожидалось, часть читателей с академической серьезностью бросились защишать любимого поэта, и я с удовольствием занялся схоластическим спором с ними. Другая часть с неменьшим основанием начала убеждать меня в допустимости поэтических вольностей и в аллегорическом смысле стихотворения (который, безусловно, является главным, но единственным его достоинством). К моему удивлению, некоторые объявили произведение бесталанной графоманией (впрочем, потом я вспомнил, что один из главных «наезжантов» — украинский националист, и, видимо, записал персональный зуб на Бродского за действительно мерзкое, хотя и великолепно, увы, написанное стихотворение «На независимость Украины»).

В любом случае «Письма» — из наиболее доступных стихов Бродского. Ясная повествовательность, простая, но совершенная версификация, открытая поэтика, и аллегоричность, не заменяющая, а оттеняющая поэтические достоинство — трудно найти человека, который не оценил бы его.

Другое дело — «Рождественский романс», всплывший в том же обсуждении, и удостоившийся характеристики «бессмысленный набор рифмованных слов». Действительно, несмотря на всю свою гениальность, это стихотворение трудное. Оно продолжает то линию русской поэзии, которая была начата Тютчевым и развита Мандельштамом, и которую я назвал бы экспрессионистской. Она требует подготовленного читателя, глубоко знакомого с русским поэтическим экспрессионизмом. Чтобы объяснить этот термин, я воспользуюсь обратной аналогией.

«Бессмысленный набор рифмованных слов», конечно, напоминает нам «Что этот Пикассо, мой ребенок не хуже накалякает». Когда я был мальчишкой, я регулярно ходил в Пушкинский музей, и подолгу стоял перед «голубым» и «розовым» Пикассо: Девочка на шаре, Старый еврей с мальчиком, портрет Сабартеса. И спокойно проходил мимо «Скрипки«. Пока, однажды, я не столкнулся с пожилым мужчиной, рассказывавпим детям об этпй картине. Он читал им «Скрипку и немножко нервно» Маяковского. И я вдруг понял ту бурю эмоций, тот надрывный конфликт, который скрывался за овалом картины. «Я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал» написано с точки зрения угла. Картина Пикассо – с точки зрения овала, нежного и поэтического изгиба скрипки, разрываемого углами дегуманизированного, идустриального века.

Вернемся к «Романсу». Чтобы понять (точнее, почувствовать, потому что экспрессионизм не для пониманиям, а для чувствования) его, обратимся к бесконечно мной любимому немецкому экспрессионизму начала века (для знатоков терминологии – я понимаю под этим не «Голубого всадника», но «Мост», а также Кокошку, Шиле, Гроша, Пештейна, Бекманна, Нольде), в первую очередь к надрывному до истеричности Кирхнеру. Предвоенная Германия, ура-патриотизм, национализм, угар нуворишей. В этом уродливом мире нет места для художника, поэта. Мир, город, толпа — все они крутятся в неистовом, болезненном, уродливом карнавале. В нем нет места художникам — недаром через 20 лет Гитлер приклеит к ним ярлык дегенератов (вспомним Манеж…). Именно в таком же изуродованном мире, освещенном ядовито-желтым кирхнеровским светом, оказываются и автор «Романса», и его адресат. В отсутствии повествовательной логики, логика чувств, экспресии, не только присутствует, но совершенна. Все начинается в любимом (взаимно) городе Петра, и желтый свет над головой есть золото адмиралтейского кораблика, плывущего к нам из (романтизириованного) прошлого. Но диалог автора и кораблика, вопреки вертикальной линейке, оказывается под ногами кирхнеровской толпы прохожих, более уместной в хамской Москве, чем в благородном Ленинграде. Даже чужак, посторонний, печален, сам не зная почему. Не случайно «больное» такси выезжает на Ордынку — старинную улицу с ампирными послепожарными особняками Бове, тоже, как правило желтыми, но не болезненно-ядовитыми, а мягко-желтыми. Для Москвы это такая же нить, связывающая печальное настоящее с романтизированным, но уже мертвым прошлым, как и кораблик для Ленинграда. Даже дворник (вспомним Хармса) оказывается таким же «знаком» прошлого (использую терминологию «знаковых систем» Лотмана), как и «любовник старый и красивый». Все они плывут из прошлого в неизбежно печальное будущее, все они обречены, пусть по разным причинам, но одним и тем же миром: еврейский традиционный мирок, любовь, красота, Новый Год. И если нам кажется, что «жизнь начнется снова», что снова «будет свет и слава», это иллюзия. Нет будушего, нет перспективы.

…пишут свои холсты немецкие экспрессионисты. А впереди их ждет будушее: Хрустальная ночь, Нюрнбергские законы и «Выставка дегенеративного искусства». chto-chitat.livejournal.com

Добавить комментарий