Поиск

История двадцать седьмого царства, рассказанная в кабаке


Ну какой я учёный, Вася? Простой кот, как и ты. Это раньше я молодой был,  амбициозный.  Усы дыбом, хвост трубой. Прислали меня сюда по распределению аккурат перед царской свадьбой, жалованье хорошее положили, надбавки за кандидатскую. Старый царь — он хотя и дурак, между нами говоря, однако кадровую политику проводил всегда грамотно и хорошее образование ценил.

Раньше, Вася,  образование было не то, что теперь. Вот ты, к примеру, что можешь? Только басни? То-то же. А я тебе хоть песню, хоть сказку любых народов прям щас могу исполнить. А всё потому, что специалист широкого профиля. Таких, как я, больше не выпускают. Давай по пять капель, Вася.

Но тут у меня на личном фронте промашка вышла. Я тогда как раз только-только женился, мне семью кормить надо было. На песнях много не заработаешь.  Кошачье пение — оно, Вася,  на большого ценителя. Его любить надо. Поэтому только сказками и пробавлялся.  А специфика работы, Вася, такая, что если я наперёд налево не сходил — никакой сказки не получится, вдохновение не то. Жена сперва скандалила, а потом и вовсе ушла. Не оценила моих стараний на благо семейства. Ну что, вздрогнули?

У царя Ивана семейная жизнь, кстати, тоже не задалась. Царица поначалу таких уродов рожала, что не к ночи бы и вспоминать. Нянька дворцовая рассказывала — глаза огромадные, рот до ушей и чешуя по всему телу. Первенца, слышь, царь-батюшка самолично в клозете утопил. Потом, правда,  раскаивался, плакал горько, у царицы прощения просил. А стремянной Тимошка сказывал — заказал государь за морем тувалет хрустальный и велел поставить в особой комнате. И как случится ему после на пиру перебрать, так бежит он сразу в тую комнату секретную и сына кличет жалостным голосом.

Прочие и вовсе не выживали. А потом родила царица сразу тройню, и все дураки. Их так и звали: Иван-дурак, Иван-конкретно дурак и Иван-коровий сын. Почему коровий, спрашиваешь? Старшие-то посмирней были, сидят себе в уголку да в чурочки играют. А младший как выкинет чего-нибудь — так старый царь только руками всплеснёт и скажет: «Ах ты ж, коровий сын!» А более и сказать ему нечего.

Ну, царице это в большую обиду было. Тем более что она древнего лягушачьего рода. С горести да с тоски завела она себе тепличку. Буду, говорит, овощи выращивать для успокоения души. По целым дням там пропадала безвылазно. В народе даже поговорка завелась: «Сидит царица в теплице, как оса на курице.» Счета за воду приходят несусветные, а овощей, заметь, и видом не видать.

Понемногу дознались через сенных девушек, что царица как в теплицу придёт, так шкуру свою лягушачью сбрасывает, систему капельного полива включает на полную мощность, сидит посреди теплицы в чём мать родила и квакает.

Ну, поговорили бы и забыли, велико ли диво. Но на беду, тогда у садовника в помощниках французик пленный ошивался. Звали его по-ихнему Эмильен. Эмиль, значит.  Тощий был — в чём только душа держится, а гонору непомерного. Назначили его воду таскать — ни на что другое он не годился.

Идёт, в общем, этот Эмильен мимо теплицы, видит — лягушачья шкурка лежит. Ну, он её по старой французской привычке и того.. съел.

Царица в тот же день скончалась в мучениях, а через полчаса и за Эмильеном пришли. А он в то время на печке пьяненький лежал. Зимой и летом мёрз. Ему бы, дураку, повиниться — так мол, и так, мужики, ностальжи одолело, дежавю накатило — глядишь, и простили бы. А он орать начал, скандалить. По какому такому, кричит, сучьему велению? Ну, после сучьего веления стражники вовсе озверели. Выволокли из избы вместе с печкой и под лёд спустили. Давай, Вася, за упокой французской души, вода ему пухом.

Старый царь, я так полагаю, тоже долго не заживётся. Старый стал, квёлый. А кому после него на троне быть — неведомо. Старшие-то два Ивана до сей поры в чурочки играют. А младший-то, слышь, и таблицу умножения не осилил. Родное своё двадцать седьмое царство,  прости Господи, тридевятым зовёт. Смутные времена грядут, Вася, попомни моё слово.

kolobok-forever.livejournal.com

Добавить комментарий