Поиск

Первый эшелон. Е. Н. Невесский (часть 5)


Продолжение. Начало

… Слабый мороз чуть пощипывает губы и нос. Чуть хрустит молодой ледок в лужах. Косматый предрассветный сумрак скрывает дали. Крадучись, мы пробираемся вниз к реке, жмемся к каким-то обгорелым сараям. Тихо. Только где-то вдалеке лают собаки. Мой спутник идет довольно уверенно. Блеснула вода в серой пелене тумана. Через реку действительно тянется низкая почерневшая кладка. Пригнувшись, тихо идем по осклизлым доскам.

Напряженно постукивает пульс в висках. Сейчас мы совсем на виду. Надежда только на туман и рассветную мглу. Прошли середину реки. Дальше. И вдруг мост обрывается. Но противоположный берег уже близок. Солдат быстро складывает шинель, Сапоги, опускается в воду, которая доходит ему до пояса.

— Порядок, — шепчет он, — бери шинель, наваливайся мне на плечи.

Через несколько минут мы на берегу. Быстро пробегаем к прибрежным кустам. Здесь солдат выжимает воду из брюк, обувается. «Спасибо», — говорю я. «Ну куда тебе с одной рукой, ни разуться, ни раздеться…»

Мы подымаемся по береговой круче, хоронясь за кустами. Входим в редкий лесок, потом выбираемся в поле. Идем полевой дорогой, потом опять перелесок, идем молча, и в груди поднимается торжествующее чувство свободы, заглушающее все: боль в плече, слабость, мучительное чувство голода.

Мы шли весь день. Сначала просто уходили, потом повернули к востоку, шли, избегая больших дорог, перелесками, лесами, лесными тропками. Часто садились отдыхать. Были слабы, есть было нечего, у моего спутника болела раненая голова, у меня тупо болело плечо. Всюду было пусто. Деревень мы избегали. Один раз видели, как по отдаленной дороге прошли немецкие танки. Не знаю, как далеко мы отошли, наверное, из-за всех этих обстоятельств, не очень. И короткий осенний день начал угасать.

В сумерках мы подходили к маленькой деревне, спрятанной в лесистой лощине. Несколько изб стояло на склоне глубокого оврага, на дне которого струилась небольшая речушка. Долго сидели в кустах, внимательно оглядывая деревню. Как будто все тихо. Людей почти не видно. Курятся два-три дымка над крышами. «Ну что ж, немца вроде не видно, давай попробуем, постучим…»

Тихо ступаем по скрипучему крыльцу. Стучим в закрытую дверь. На маленьких окнах плотно задернутые занавески. Тишина. Ни единого звука. Снова тихо стучим. В доме начинается движение, слышны тихие приглушенные голоса. Занавеска тихо колеблется, нас осматривают. Потом из-за двери доносится вопрошающий женский голос: «Кто такие?» «Свои мы, русские. Пусти переночевать, хозяйка». За дверью загремели засовами. На пороге стояла молодая женщина, повязанная платком. «Двое вас? Ну заходите». «Немцев нет в деревне?» «Да нет, бог миловал».

И вот мы сидим на широкой скамье за столом в теплой горнице. Хозяйка возится у большой русской печи, гремит заслонкой и котлами. Из соседней, по-видимому, небольшой комнаты изредка доносится старушечий голос, в дверь выглядывает и скрываются любопытные ребячьи головы.

— Мимо нас прошли немцы, на Юхнов подались всей силой1, а к нам заехали только две ихние машины, солдаты кур потаскали по дворам, да и поехали дальше… — рассказывала хозяйка. Она налила нам щей, наложила жареной картошки.

И это было как пробуждение от кошмарного сна — сидеть в тепле и есть досыта. А потом, растянувшись на широких давках, мы заснули, ни о чем не думая.

Еще не брезжил рассвет, снова начался шум в избе, загромыхала заслонка печи, красные отблески огня заплясали на бревенчатых стенах. И зарю сладостного пробуждения вдруг заслонила темная туча осознания положения. И вот мы сидим за столом, перед нами полные миски дымящейся картофельной толченки с салом. Благодарим хозяйку и собираемся уходить. И когда хозяйка вышла в сени, солдат вдруг оборачивается ко мне и говорит: «Вот что, парень, придется тебе дальше идти одному. Хозяйка оставляет меня на несколько дней, худо у меня с головой, не смогу я идти все одно… Двоих она не может, а мне разрешила, так что уж ты извини…» «Я понимаю», — говорю я, — и не обижаюсь…» Еще раз благодарю вошедшую женщину. «Ну дай тебе бог…» — говорит она, — вот тебе хлебушка на дорогу…» И она протянула мне краюху хлеба.

И снова я шагаю, теперь уже один, под холодным сумрачным небом, по едва приметной лесной дороге. Это был долгий путь по пустынным лесам и полям. Словно по мертвому царству, в котором вымерло все живое. Иногда я выходил на дороги, по которым недавно прошел ураган войны. Глинистая грязь, перемешанная тысячами ног, следы гусениц разбитые повозки и машины, ящики снарядов, мин, лошадиные трупы. В одном месте из кузова обгоревшей машины вывалились пачки денег, аккуратно перевязанные, втоптанные в грязь они как бы символизировали крушение старого, привычного мира и торжество чего-то нового, жестокого, разрушительного неумолимого.

Слепая надежда дойти до своих, найти своих горела в сознании как свеча.

Один раз попытался войти в маленькую деревушку. На изгибе разъезженной дороги заметил свежие следы гусениц и не сразу сообразил о грозящей опасности. И в следующий момент увидел под большим деревом, словно притулившуюся к избе, зеленую немецкую танкетку с белым раздвоенным крестом на боку. Это было как удар — чувство смертельной опасности, но тут же понял — бежать поздно.

Немцев не было видно. По-видимому, они в избе. И я пошел вперед, медленно, не глядя в сторону танкетки, медленно, как мимо злой собаки, на которую нельзя смотреть, чтобы она не бросилась. Шаг за шагом, скользя по лужам, поднялся на пригорок, вот поворот дороги, иду дальше, всем затылком чувствуя, что постепенно выхожу из зоны видимости со стороны танкетки… Еще несколько шагов. Главное не спешить. В деревне немцы. Деревня маленькая. Еще два-три дома, потом дорога переходит в перелесок. Мелькает мысль — ведь выстрела в таком случае наверное не слышишь, пуля летит быстрее. Вот спасительные деревья, в сторону, теперь можно ускорить шаг.

И снова поля и леса, перелески и тропинки и снежинки медленно кружащиеся в воздухе и шуршащая листва под ногами. Боль в плече как будто приутихла. Зато с новой силой начал терзать голод. Но это был молодой, свежий голод. Что такое настоящий голод, я еще не знал. В сумерках снова подошел к деревне, которая открылась невдалеке, за широким полем. Я стоял в недоумении, не зная, что предпринять, когда заметил у одного из стогов сена на поле маленькую женскую фигуру. Она молча смотрела на меня, пока я медленно подходил. И вдруг замахала руками и закричала каким-то свистящим шепотом: «Уходи! Уходи скорее!.. Немцы у нас!».

И вот снова иду, огибая поле и шагая в холодный сгущающийся мрак. Уже почти в полной темноте, далеко от этой деревни, набрел на одинокий стог, стоящий недалеко от лесной опушки. Зарылся в холодную шуршащую солому. И провалился в темное марево хаотичных снов.

Память не сохранила последующих двух или трех дней. Запомнилось только чувство голода и надежды, потому что я все еще шел, иногда прятался при звуках человеческих голосов. Мне нужно было знать, где наши, где немцы! что происходит? Еще в лагере я слышал обрывки разговоров, что немцы уже чуть ли не под Москвой, но так ли это?

Помню околицу большой деревни, куда я подошел в один из этих дней. Мучительный голод, усталость, желание высушить и отогреть промокшие ноги притупили чувство опасности, и я постучал в крайнюю избу. Мне открыла хмурая старуха в темном платке и, не дожидаясь моих объяснений, сразу заговорила: «Ты иди в баню, в баню иди, видишь в низах за огородами баня? Там ваш брат ночует. Немцев у нас нет. Иди себе, иди…». И она захлопнула дверь. Быстро темнело. Я пошел по указанному направлению и скоро приблизился к небольшому бревенчатому зданию в низине. Сквозь щели низкой неплотно затворенной двери поблескивал огонь. «Закрывай, закрывай дверь, мужик!» — раздался голос. В низком закопченном помещении сидели двое. В большой печи, потрескивая, горел огонь. Люди были в военном обмундировании, оборванные и грязные. «Кто таков?» — спросил один из них. Я объяснил. «Ну, ночуй…» — и они заговорили между собой вполголоса. Привалился к огню, впитывая его живительное тепло. Через некоторое время вышел наружу. И здесь я нашел еду. Это была жеребячья голова, валяющаяся в грязи. Тяжелая, шерстистая, разбитая тупым ударом. Я вынул из нее мозг, нашел невдалеке пустую консервную банку и со всем этим вернулся в дом. Солдаты спали. В печи тлели головешки.

Эта была великолепная еда, какой-то эликсир жизни, который влил в изнемогшее тело целый поток сил. Потом, забравшись на закопченные палати, я заснул. Утром, проснувшись увидел, что баня пуста. Солдаты ушли.

И снова провал в памяти. Лесные дороги, сгоревшие машины, разбитые пушки и чувство смертельной опасности при любом постороннем звуке, при выходе на любое открытое пространство. Мокрые ноги и чувство пронзительного холода, особенно усиливающееся, когда начинал накрапывать дождь ил» идти мокрый снег.

И еще раз мне повезло с ночлегом. В небольшой деревне, словно затерянной в лесу, меня приняли в крайней избе, накормили и уложили спать на полу. Я разомлел в тепле. Снова разболелось плечо. Это была какая-то бредовая ночь, в мучительных видениях, из которых меня вырывали боль и зуд в ране, я просыпался, стонал и снова проваливался в кошмарные бездны.

«Ты совсем плохой, милый», — сказала мне утром хозяйка, пожилая женщина с морщинистым добрым лицом. И куда ты идешь такой?» «Мне надо добраться до наших…» «И-х милый, далеко, почитай, наши-то, вон, сказывали, бомбят немцы Москву-то, а может и взяли уже, а наших-то набили не приведи Господь…» «Спасибо Вам большое, хозяйка, — говорю я, — я спал я плохо, потому что рана у меня разболелась, плечо у меня ранено, и не перевязывали его ни разу, вот если бы Вы могли перевязать…» «Перевязку сделать?» — она посмотрела на меня словно с испугом и одновременно с состраданием и замолчала. «Да ведь не умею я, никогда не перевязывала…». Она замолчала в растерянности. И вдруг встрепенулась. «Подожди, солдатик, к соседке я схожу, может у ней бинт найдется…».

Они суетились надо мной долго, эти две неумелые деревенские женщины, и охали, и смотрели на меня с ужасом, когда обнаружили в ране червей. Но я думаю сейчас, что именно эти черви, которые выглядели действительно ужасно для непривычного взора, спасли меня от тяжелого воспаления, а может быть, и от заражения крови. Возможно, впрочем, это и не так.

И снова слепая надежда гонит меня по глухим перелескам в немую даль пасмурного дня.

Это была, наверно, ошибка, идти по широкой просеке, в середине которой вилась разъезженная дорога. Я увидел, как откуда-то сбоку вышел немецкий солдат. Плотный, приземистый, одетый почему-то не в шинель, а в короткую голубоватую куртку, он быстро шел мне наперерез, размахивая пистолетом.

«Русь!.. Русь!.. Хенде!» Он подошел ко мне вплотную. Лицо его, красное, с белобрысыми бровями, было искажено злобой. Дуло пистолета уставилось на меня. Я остановился. «Партизан? закричал он громко и яростно. «Нейн», — сказал я. «Сольдат?». Я молчал. «Сольдат?» — снова повторил он и ткнул в мою руку на перевязи. Меня передернуло от боли. Я смотрел на круглое дуло пистолета, из которого должна была вылететь смерть.

Но ужаса не было. Чувства были притуплены. Может быть, это был тот странный гипноз войны, когда самое противоестественное уже кажется естественным?..

«Ком», — вдруг крикнул немец и ткнул меня пистолетом в бок. «Руссиш швайн!.. Форвард!». И мы пошли, я впереди, а он сзади, по колеям разъезженной дороги. Метров через двести мы свернули в сторону, а через четверть часа вышли на околицу деревни. Здесь около низкого здания скотного двора было собрано несколько десятков наших пленных.

Это был сравнительно небольшой участок, огороженный низким забором, за которым виднелась охрана. Пленные русские солдаты бродили по этой территории, сбивались в кучки. Оборванные, грязные, некоторые с повязками, виднеющимися из-под обмундирования и пилоток, они производили гнетущее впечатление. В одном месте горел костер. Быстро смеркалось. В воздухе медленно кружили снежинки, холод проникал под одежду, леденил ноги.

Вдруг раздался какой-то шум и крики. Хриплый надсадно кричал по-русски: «Становись!..». Шум усиливался увидел, как два солдата, одетых в нашу форму, но с нарукавными повязками, вооруженные длинными узловатыми палками, суетливо бегали среди пленных и сгоняли их в одну шеренгу. Они наотмашь били людей, громко и злобно ругаясь. В стороне стояли немцы, наблюдая построение.

И шеренга была построена. И те двое стали по краям, словно не замечая ненавидящих глаз, сжигавших их. Аккуратный немец с записной книжкой, с черной кобурой «вальтера» на боку, пересчитал нас.

И снова раздались крики. Немцы с автоматами в руках пошли на пленных, которые вбегали в раскрытые двери скотного сарая. А у дверей стояли двое с дубинками и наотмашь били вбегавших, кому куда попадет.

И мы вбежали в зловонную темноту, разбрызгивая ногами жидкий навоз, покрывавший пол… И здесь в этой темноте люди начали укладываться, и я понял, что они стараются ложиться поближе к стенам, где было суше, и пол был устлав истоптанной скотом соломой пополам с навозом. Быстро, быстро, скорее, потому что иначе ты останов# стоять в зловонной жиже посреди узкого сарая. И вот мы лежим двумя шеренгами головы к стенам, ноги к центру, боком, все больше уплотняясь, чтобы могли лечь все. И все-таки кто-то остался и жмется к ногам, и стоны и тяжелые вздохи наполняют воздух.

… И снова бредовая ночь, кошмар физического и нравственного надругательства, когда нельзя вздохнуть и повернуться, и пронзительный холод словно втекает в тебя из промерзлого пола, и лежишь с открытыми глазами и одной мыслью: выдержать. только выдержать…

… Тьма не вполне рассеялась, когда распахнулись двери. Громкие крики, вперемежку с ругательствами словно распороли застоявшийся воздух. Все вскакивают. И вот мы уже бежим к двери, и люди закрывают головы, чтобы уберечься от града сыплющихся на них ударов, которые, не скупясь, обрушивают на них полицаи у входа.

… Снова построение. Неровная шеренга стоит в рассветном сумраке на слегка заснеженной земле. Строй медленно обходит немец, холеный, молодой, в руках у него нечто вроде стека, которым он время от времени ударяет по голенищу сапога. Внезапно он останавливается и громко кричит по-русски, но с заметным немецким выговором: «Раненые, шаг вперед!» Шеренга словно замерла. Секунда, две, три… Но вот начали выходить — один, второй, десятый… Я тоже вышел. По команде здоровые сомкнули строй, и их повели за территорию лагеря на работы. Мы стояли. Но вот подошел все тот же немец. Громко, отчетливо, словно затверженный урок, произнес: «Раненые работать не будут, пищи тоже не получат!» Он повернулся и пошел прочь, словно потеряв к нам интерес. Глухой ропот прошел по шеренге. Потом все начали медленно разбредаться. Положение было предельно ясным, оголенным до предела. Услышанные нами слова прозвучали в холодном воздухе как декларация смерти, только смерти, ничего больше.

… Серый день простер свои светлые крылья над темным сараем с соломенной крышей, над истоптанным двором, над близким лесом, над дальними полями, над серыми фигурами людей, над бледным пламенем лагерного костра…

… Чувство раба, подобное хаосу холодных скал, неприступных и острых, в которых бредешь, забыв о надежде. Чувство раба, окаменевшее в холодных лицах, в льдинках прищуру острых глаз, в согбенных спинах. Ярость, зреющая исподу подымающаяся из темных глубин души в какой-то роковой миг

… Эго был застывший на холоде лошадиный мосол с куском шкуры, копытом и стесанной подковой, вмятый в размякшую землю» сотнями сапог, словно искра жизни, тлеющая в ледяных изломах оскверненной земли. Обугленная на костре шкура хрустит на зубах, поддается крупинка за крупинкой как солнечный обман, как преддверие надежды. И в дымном чаду костра, отрывая не сгибающимися от холода пальцами лоскут за лоскутом и жуя упругую опаленную плоть, ты словно воплощаешь в явь горечь лихих годин старой Руси. Но не было отчаяния. Была непокорность как бетонная глыба, застлавшая горизонт…

Опять крик, как щелканье бича, сгоняющего скот. Раненых строят в колонну. И вот уже колонна тянется в проходные ворота хлюпает десятками ног по бурой дороге. Впереди один немец, сзади замыкающий, оба с винтовками, нахохленные, с опущенным» на уши бортиками голубых пилоток. Колонна идет медленно, часть солдат хромает, вот голова колонны втягивается в небольшой лесок, дальше мокрая низина, поросшая кустарником…

…Решение созрело мгновенно, как удар.

…Согнувшись, бросаюсь вбок, стремительно несусь сквозь мелколесье. Хлопает выстрел, другой, пронзительно взвизгивает пуля. Не разбирая дороги, бегу все дальше и дальше, по лицу хлещут ветки, раненое плечо временами рвет тяжелой болью. Крики и шум сзади становятся глуше. Дальше, дальше. Задыхаясь, перехожу на шаг. И тут вижу, что я не один. Невдалеке сквозь кусты пробирается другой солдат. Он подходит ко мне, тяжело и шумно дыша.

Ушли, кажется, — говорит он вполголоса, и я понимаю, что он бежал так же, как я. «Но нужно уходить дальше, глубже в лес. их здесь полно в деревне, могут взять снова».

Мы шли часа три подряд, продираясь сквозь чащу леса, стараясь не выходить даже на опушки. Все было тихо. Наконец присели отдохнуть. Солдат развязал вещмешок, достал небольшой грязный сверток и развернул. «Ну я вижу провианта-то у тебя нет, ну у меня есть здесь чуток…». Это было сырое лошадиное сало — «от загривка», — пояснил солдат, — «только там у лошадей жир… Вчера немцы пристрелили коня, кормили пленных, ну и удалось отрезать маленько. Все еда…».

К вечеру вошли в большой темный хвойный лес и здесь набрели на брошенный кем-то, хорошо сохранившийся шалаш. Выбора не было. Прижавшись друг к другу спинами и набросав на себя еловые ветки, мы заснули.

Утром мы расстались. «Поодиночке идти — больше шансов пробраться через фронт…» — сказал мой попутчик. И вот снова иду один в сумрачной лесной тишине, и мир кажется настороженно-враждебным. Но это снова была свобода.

… Память вычеркнула события последующих часов, а может бьггь и дней. Сколько их было? День, два? Иногда мне давали приют в деревнях, иногда ночевал в полуразрушенных сараях, зарывшись в какую-то хозяйственную труху.

… Гул далекий, почти непрерывный, то нарастающий, то стихающий, он меня тревожил уже несколько часов, я не мог уйти от него, он неистребимо лез в уши. Мне казалось, что он таит какую-то опасность. Глухой лес. Узкая просека, на которую я вышел, тянулась вдаль. Она была чистой, успокоительно пустой, следов людей не было видно, и я решил пойти по ней. Сырой, пасмурный день. И только далекий гул, словно пропитывающий воздух. … Когда впереди мелькнуло несколько человеческих фигур, я не сразу понял, что это немцы. Но резкие каркающие голоса, донесшиеся издалека, рассеяли все сомнения. Они не могли меня не видеть. Рывком сворачиваю в лес. Тихо, тихо стараюсь уходить, чтобы не хрустнула ветка под ногой. Высокая ель. Широкие разлапистые ветки стелятся до самой земли. Забираюсь под них. Стою, прижавшись к шершавому стволу. Может быть не видели? Минута, две, пять… И вдруг рука в черной перчатке в которой зажат пистолет, отодвигает ветки. Из-под каски меня смотрят серые пристальные глаза. Другая рука отодвигает ветки большее «Ком…» — тихо говорит немец. Выхожу. Он стоит передо мной с пистолетом в руке. Серебряные витые погонь Офицер. Выражение сухого лица какое-то неопределенное, чуть насмешливое. За ним полукругом десяток немецких солдат, автоматами руках.

«Партизан?» — говорит он протяжно, продолжая пристально следить за мной. «Нейн», — отвечаю я и говорю первое что мне приходит в голову. «Их бин штудент…» «Штудент?» — повторяет офицер насмешливо и отдает какое-то приказание солдату. Тот подходит, обыскивает меня, кидает какую-то быструю реплику. Они все поворачиваются и идут в сторону просеки. Стволом (автомата солдат показывает мне, чтобы я следовал в том же направлении. Иду. В висках твердыми ударами пульсирует кровь. Шаг, два, три, десять. Вот уже просека и видно небо. Выстрела не было.

Не останавливаясь, вся группа пошла по просеке, возвращаясь туда, откуда они только что пришли. Я шел среди солдат. Убедившись, что я безоружен, они как бы потеряли ко мне интерес и громко переговаривались между собой. Гул постепенно нарастал. Теперь уже было ясно, что это идут машины. Через некоторое время лес поредел, и мы вышли на широкое шоссе. Как я понял позже, это было Минское шоссе, самое широкое из всех, отходящих от Москвы. По шоссе сплошным потоком шли немецкие машины, вездеходы, танки. Быстро мелькали грузные, покрытые серым брезентом кузова, белые кресты на боках танков. Сладковатый запах газолинового выхлопа наполнял воздух.

Перебравшись через шоссе, группа направилась к небольшому дому. Меня ввели в маленькую низкую комнату, где находились два солдата. Показали на стоявшую в углу скамью. Я сел.

Солдаты занимались своими делами, чистили оружие, что-то писали, негромко переговаривались. Но я видел, что нахожусь под их неусыпным вниманием. Прошел час, два. Один из солдат ушел и вернулся с котелками, полными еды. Они начали есть неторопливо и обстоятельно, перекидываясь репликами. Я старался не смотреть.

Вдруг один из солдат обратился ко мне. «Пан!» — сказал он и произнес длинную фразу, в которой я понял только одно ; слово «брод!» и указал на лежащие куски хлеба. «Йа» — сказал я и кивнул — «ейн брод…» Он взял кусок хлеба и протянул его мне. Но вдруг резко поднялся другой солдат. Он отстранил руку, протянутую с хлебом. Злобно, почти крича, он начал говорить, обращаясь к товарищу и временами указывая на меня. Другой, как бы нехотя, тихо отвечал ему. Постепенно их перепалка затихла, они убрали посуду, и солдат, кричавший до этого, начал собираться уходить. Он надел широкий темный шелестящий клеенчатый плащ, подпоясался, взял винтовку. Потом, обратя ко мне красное жесткое лицо, озлобленно крикнул : «Русиш брод?! Нике! Нике! Картофельн! Картофельн!» и вышел, хлопнув дверью.

«Пан!» — вдруг услышал я снова. Второй немец протягивал мне кусок хлеба. «Данке», — сказал я. «Битте», — ответил он и добавил, указывая на рот, — «шнеллер…». Весь этот разговор был понятен так же, как благоприятное отношение ко мне этого солдата. И, воспользовавшись этим, я решил выяснить обстановку.

«Пан, — сказал я, — Москва капут?» «Нике», — ответил он. Он поднял руки, сдвинул их полукольцом, указал внутрь полукольца и произнес, надувая щеки: «Бум! Бум! Бум!». в Москву бомбят. Но не взяли. Не взяли! И это был внезапный блеск далекого рассвета в этой непроглядной тьме.

Снова потянулись минуты, часы. Я сидел, всем телом ощущая тепло. Но напряженная тревога сжимала сердце. Было ясно, что пристанище здесь в солдатской сторожке — временное. Меня взяли в лесу, при попытке скрыться, около магистрального шоссе. Что решат эти чужаки в голубых шинелях, жестокость которых беспредельна? И что для них жизнь одного русского солдата в этой беспощадной войне? Мельчайший штрих, никого не трогающий и не интересующий.

Резко отворилась дверь. Вошел рослый немецкий солдат в полном обмундировании, с цилиндром противогаза сбоку автоматом, висящим на шее. Громко заговорил с моим сторожем, тот кивнул на меня. «Ком! Русь, ком!», — сказал автоматчик.

Мы вышли из сторожки. Осенний день угасал. Светлый свинцовый сумрак мягко окутывал придорожный лес. А по шоссе с прежним воем и грохотом все катились и катились машины.

«Ком, русь, ком!» — повторил солдат, показывая мне направление. И мы пошли, я впереди, а он за мной по грязной проселочной дороге, тянувшейся вдоль шоссе. Вскоре мы свернули в сторону от шоссе, в мелколесье. Здесь царил сумрак. Гул машин стал глуше. Под ногами шелестели увядшие листья.

Да, сомнения почти нет. Странное чувство, полуозноб полужар и пульсирующая кровь в висках. Нет! Надо остановиться. Это невыносимо ждать, что тебе выстрелят в спину. Надо спросить. Как по-немецки «куда?» «Ворум?» Нет, как-то иначе…

Мы начали спускаться в небольшую лощину… Шаг, два, три, четыре… Вспомнил. Резко оборачиваюсь к немцу. Он стоит за три шага от меня, держа автомат в руках.

Это была одна из тех минут, когда жизнь пересекается со смертью. Когда ты смотришь в глаза судьбы и следишь мгновения, оставшиеся до приговора. Солдат стоял неподвижно, пристально смотря на меня. И тут же я понял: это жизнь.

… «Вохин вир геен?», — спросил я. «А, русишен кригегефанген лагер…» — ответил он и добавил еще какую-то длинную фразу, которую я не понял. «Ком, ком!», — повторил он с какой-то успокоительной интонацией, по-видимому, поняв мое состояние, и махнул рукой, указывая на дорогу. И мы снова пошли, и я уже не оглядывался, поверив, что он сказал правду.

Вскоре сквозь ветки заблестел огонь.

На опушке леса горел большой костер, вокруг которого толпились фигуры людей. Снопы золотистых искр взлетали над костром время от времени, и облака густого дыма устремлялись вверх, растворяясь в спокойном сером небе. В холодном воздухе I медленно кружились крупные снежинки.

Это была группа наших военнопленных, охраняемая немецкими автоматчиками.

Вскоре нас построили и повели по проселочной дороге. Примерно через час колонна вышла на грейдер и начала втягиваться в какой-то полуразрушенный город. «Вязьма, братцы…» — сказал кто-то.

Было почти темно, когда нас ввели через большие ворота на территорию лагеря военнопленных. Здесь виднелись какие-то крупные то ли недостроенные, то ли полуразрушенные корпуса2. Снова был лагерь и снова охрана, и теперь это уже все, по всей видимости, более крепкое и организованное. Как отсюда вырваться?

Я поднялся по темной лестнице на второй этаж большого здания. Передо мной открылось огромное помещение с голыми бетонными стенами, с пустыми оконными проемами, кое-где прикрытыми свежей кирпичной кладкой. По-видимому, это был цех недостроенного завода. Все помещение было наполнено людьми. Багровые отблески множества маленьких костров, горящих на полу, плясали по стенам. Воздух наполнял едкий дым. Вдалеке виднелись какие-то проходы и за ними новые помещения, подобные темным пещерам.

Долго бродил среди сидящих и лежащих людей в надежде найти место. Но в наступившей темноте это трудно было сделать. Внезапно к шуму человеческих голосов примешался далекий шум авиационного мотора. Потом громыхнул отдаленный взрыв. Пленные зашумели. И вдруг все покрыл громкий голос, кричавший по-русски: «Немецкое командование приказывает погасить все костры! Погасить все костры! В противном случае немецкие солдаты будут бросать гранаты!» Шум усилился. Часть костров начала гаснуть. И вдруг грохнул резкий недалекий взрыв, перекрытый пронзительными воплями. И костры погасли. В наступившей темноте все попадали друг на друга. Тишина. Только протяжные стоны с той стороны, где разорвалась граната…

И так мы провели эту ночь, прижавшись друг к другу на холодном полу.

1 Движение немецких войск было скорее противоположным. Находящийся на Варшавском шоссе Юхнов был занят 4 октября и части вермахта повернули к Вязьме. А из района Дорогобужа они двигались в направлении Вязьмы, сжимая кольцо

2 Лагерь Дулаг-184, находившийся в корпусах недостроенного мясокомбината, в настоящее время часть территории отведена под мемориал

gistory.livejournal.com

Добавить комментарий