Поиск

Первый эшелон. Е. Н. Невесский (часть 4)


Продолжение. Начало

… Серое осеннее небо с низкими словно застывшими тучами. Холодный воздух, в котором медленно кружатся отдельные снежинки. Говор сотен людей. Отдельные вскрики и стоны. Это продолжают перевязывать раненых. Все стоят понуро, иногда тихо переговариваясь. Кругом, поодаль группы немцев в серо-голубой форме, в касках и пилотках. Все эти люди уже относительно спокойны. Остро пахнет осенней пожухлой листвой и снегом. И отовсюду подбирается холод. Он ползет снизу от холодных мокрых армейских ботинок, сквозь обмотки, ломит ноги, подбирается под ватник. Стоим и ждем, поглядывая в сторону немцев, которые тоже переминаются с ноги на ногу, но веселы, иногда похохатывают, громко разговаривают резкими каркающими голосами. И их фигуры на фоне желтой листвы, елок и берез кажутся нереальными, словно выхваченными из какой-то нелепой декорации. Снова гонят группу пленных, некоторые едва идут, это раненые, их поддерживают товарищи. У одного окровавленное лицо, у другого разорванная шинель с кровавыми пятнами, многие без шапок, без ремней, в грязи. Вдруг раздается лающий крик. Люди расступаются. Вижу пожилого человека в серой форме ополченца, без шинели. Он понуро и быстро идет с непокрытой головой. Черные с сединой волосы, обрамляющие широкую лысину, резкие еврейские черты. Сзади немолодой низкорослый немец с автоматом, с искаженным злобой лицом. Они отошли на несколько шагов и громыхнула очередь. И раздался отчаянный женский крик — это вскрикнула девушка-сестра, которая все видела, и я заметил только руки, которыми она закрыла лицо, чтобы не видеть. Старик-ополченец лежал лицом вниз на мокрой земле, раскинув руки. «Юде!», — громко сказал один немец другому. Они стояли невдалеке. И оба громко и словно нарочито рассмеялись.

… Раздались слова какой-то команды. «Рус! Ап! Ап!», начали кричать немцы и теснить всех в сторону. Постепенно сбилась колонна и двинулась через перелесок по мокрой проселочной дороге. Сумерки сгущались. «Лос!» кричали немцы — «Шнеллер! Шнеллер!»

… Чавкающие звуки шагов по размокшей дороге. Долго ли мы идем? Начался мокрый снег пополам с дождем. Он идет упорно, медленно, и постепенно дорога покрывается жидкой грязью. Промокают ватник, пилотка, и только движение поддерживает тепло. Подвязанная рука почти не болит. Мысль только одна — надо идти.

… По бокам шагают немецкие солдаты. Злобный лай винтовочных выстрелов и короткие очереди автоматов иногда вспыхивают где-то позади. «Добивают раненых…» И эти слова, сказанные кем-то, не умирают сразу, а словно остаются висеть в воздухе, смешиваясь с шорохом жухлых листьев, шепотом дождя, неверным шумом сотен шагающих ног. Надо идти… В туманную осеннюю мглу. В слепящий дождь и снег. Словно в бездну, откуда нет возврата. И это продолжается долго, как в кошмарном сне, и только опустившаяся ночь останавливает колонну. Мы в поле. Сотни, а, может быть, и тысячи людей, а там где лают немецкие автоматы, — кольцевой конвой. И небо не щадит нас. Все с той же монотонной неизменностью идет дождь со снегом, и люди роятся, скользя в грязи в этом аду. И робко, словно маленькие светляки, начинают вспыхивать в этой пронзительно холодной копошащейся тьме маленькие огни. Это костры. Где-то найдено что-то сухое. И сотни рук тянутся к этим трепетным язычкам жизни… Ноги леденеют. Мокрый ватник покрывается корочкой льда. Под ногами чавкает ледяная глинистая жижа. Иду от одной группы к другой и прошу: «Ребята! Дайте погреться раненому…», но люди молчат и только теснее смыкаются над тлеющими огоньками костров, и наконец, когда ноги подкашиваются, и я готов лечь в эту жидкую грязь, чей-то голос говорит: «А ну, подвинься!» и чья-то рука тянет меня к костру, и я сажусь на что-то сухое, и у меня в руках оказывается сухарь. И ночь отступает в каком-то грозном бормочущем гуле, и я на мгновения забываюсь тревожным сном…

… А потом нас снова поднимают крики, выстрелы и в брезжущем сером рассвете мы идем дальше в промозглую тьму, с трудом выдирая ноги из жидкой грязи. Становится светлее и суше, и часы тянутся за часами, но силы еще есть, только мучает нестерпимый голод. По бокам колонны идут немецкие автоматчики, а сзади слышны временами короткие очереди, и теперь уже все понимают их страшный смысл. Надо идти. Иначе смерть. Только бы не одолела эта внезапная слабость, которая иногда подступает и мутит голову.

… Проходим мимо каких-то строений. Внезапно раздаются женские голоса. Женщины появляются сбоку от колонны. Молодые и старые, повязанные платками, в нагольных полушубках и телогрейках они, что-то быстро говоря, причитают, некоторые плачут. Подбегая к солдатам, они суют им куски хлеба, картошку, сухари. Я протягиваю здоровую руку и тоже получаю кусок хлеба, который прячу за пазуху. Немцы кричат и стреляют в воздух. Женщины отбегают. И снова мы идем по большаку в сгущающиеся сумерки короткого дня.

… Перелесок и поле — волнистое, обширное, с несколькими овинами. Снова кольцевой конвой окружает многотысячную массу пленных. Выстрелы и крики. Обшивку громадного сарая обламывают на костры. На полу горы льняного семени, солдаты набирают его в карманы, вещмешки. Я делаю то же, пробую на вкус, жую холодное скользкое, неподдающееся семя, стараясь выжать из этой жвачки хоть какой-нибудь вкус. И тут же вижу, что солдаты скучиваются, быстро ложатся в груды семени, устраиваясь на ночлег. И я тоже ложусь, и вокруг меня ложатся серые фигуры, и уже тесно, уже нет места, и с боков от прижавшихся тел идет слабое тепло… И когда удавалось преодолеть боль в раненом плече и боку, я спал эту ночь, и она прошла быстро…

… А когда наутро забрезжил рассвет, все сковало льдом. Снова усилились крики, участились выстрелы. Измученные люди поднимались. Ноги совершенно застыли, летние бумажные брюки не грели, холод проникал словно до самых костей. Это было невыносимо, надо было достать какую-нибудь одежду. «Ты сходи в санбат, — советует мне какой-то солдат, — может дадут что- нибудь». «Какой санбат?» «Да вон, в сарае, — продолжает он, указывая на ближайший овин, — туда вчерась раненых собирали». Иду к овину, действительно вижу несколько пленных в форме военных врачей, на рукавах у них повязки с красными крестами. Подхожу к одному из них. «Товарищ командир, разрешите обратиться…» Он молча смотрит на меня. «Раненый?» «Да, меня перевязали, — говорю я, — но нам не успели выдать шинелей.. И мне посоветовали обратиться к вам, может быть у вас…» «Подождите», — коротко бросает он и уходит. Овин полон людей. Это раненые, которые сумели кое-как дотащиться до этого ночлега, кого привели или принесли товарищи.

В этом аду, наперекор всему, несколько врачей, по- видимому, сумели организовать этот примитивный лазарет и, не щадя себя, старались спасти раненых бойцов. Среди них было несколько женщин. Через несколько минут врач, к которому я обратился, вернулся. Он сунул мне в руки грязный, измазанный кровью узел, какую-то одежду. «Вот, умер хозяин сегодня ночью, парикмахером он был ротным…». «Спасибо», — сказал я. В это время кругом закричали, суета усилилась, раненых начали выводить и выносить из овина. Отойдя в сторону, я развернул что-то похожее на халат и начал надевать на себя. И тут понял, что мне дал врач, и мне показалось, что судьба впервые улыбнулась мне за последние дни и часы. Под грубой и совсем тонкой хлопчатобумажной тканью был мех. Это был полушубок, обтянутый сверху стандартной серой тканью, из которой было пошито летнее обмундирование ополченцев. До сих пор помню чувство тепла, которое я испытал, когда после нескольких попыток, преодолев боль в плече, надел эту куртку. По-видимому, если бы не эта счастливая случайность, не этот добрый жест незнакомого человека, моего товарища по несчастью, мне не удалось бы пережить последующих страшных дней.

… Снова идем в бесконечной колонне. Снова кружится голова, мучительное чувство голода, снова выстрелы и крики, над головой иногда на небольшой высоте проносятся серозеленые немецкие самолеты с крестами на крыльях. По бокам дороги разбитые машины, повозки, трупы лошадей, перевернутые орудия, ящики с минами и снарядами1. Иногда навстречу попадаются немецкие вездеходы с короткими гусеницами вместо задних колес. В них сидят немецкие солдаты, в серо-голубой форме, краснолицые, веселые. Они смеются, переговариваются резкими, уверенными голосами, указывают на нас, снова смеются. В зубах у многих короткие сигареты, а на земле в грязи часто встречаются роскошные золотистые коробки от этих сигарет, на которых написано «Юно»… И вездеходы, мягко урча и попыхивая странно пахнущим газолиновым дымом, проход мимо, словно растворяясь в сумрачном осеннем дне.

… Надо идти, идти, идти. Надо месить мокрыми леденеющими ногами жидкую грязь, скользить в полузамерзших лужах обходить остова сгоревших машин, разбитых повозок, трупы лошадей, какое-то обугленное имущество, бумаги, денежные ассигнации, мешки, снаряды, мины… И колонна ползла, словно раненый зверь и только тяжко вздыхала и, казалось, ярость наливалась в ней, зрела где-то исподволь. И словно чувствуя это, немцы, шагавшие с автоматами по бокам, кричали и стреляли в воздух, но их голоса казались почему-то одинокими в молчании неба и х этом едва слышном гуле поверженной колонны.

Появляются какие-то полуразрушенные строения. Дорога расширяется. И снова сбоку возникает толпа женщин, суетящихся. что-то высматривающих, стремящихся прорваться к пленным. Ими руководила жалость и слепая надежда найти своего в этой многоликой массе. Стрельба, крики, шум.

Колонна начинает втягиваться в какой-то город. Слышу, как солдаты говорят: Дорогобуж… Город полуразрушен. Разбитые дома, грязь. Проходим через какие-то ворота. Территория, куда мы попали, включает несколько домов, частью полуразрушенных. Посредине более крупное здание с парадным подъездом и широкой лестницей. Конвой остается за воротами, колонна распадается, все бродят, не зная, куда приткнуться. Через некоторое время раздается шум, люди устремляются к одному месту. «Накормить нас никак вздумали», — раздаются голоса. Подстраиваюсь в длинную очередь. В голове ее два немецких солдата, подле них мешок с крупой. Кружка гречневой крупы, всыпанная в карман шинели, это все, что мы получили в этом лагере в первый день. В последующие дни мы не получили ничего.

Кружка гречи в кармане. Ем ее крупинка за крупинкой, притулившись к кирпичной стене. Вижу, что к большому зданию начинают стягиваться раненые. Иду туда. Здесь орудуют два наших военных врача. Они отбирают раненых, пропускают их в дом. По широкой лестнице медленно поднимаюсь на второй этаж. Здесь большое помещение, служившее раньше, по- видимому, кинозалом или залом для собраний. Лепной потолок с росписью, паркетный пол и каким-то чудом сохранившиеся окна. Здесь теплее. Но воздух пропитан испарениями грязных тел, крови, лекарств. На полу, у стен и посередине рядами лежат раненые солдаты. Смешанный гул голосов, стоны, крики и ругательства висят в воздухе. Нахожу свободное место, осторожно ложусь на левый бок, подкладываю под голову какое-то тряпье. И чувствую мгновенное блаженство от этого нежданного отдыха. А раненые все прибывают, мест уже не хватает, начинается уплотнение рядов со стонами и ругательствами. Все уже лежат на боку, вплотную друг к другу. Ни единого свободного места.

Начинает смеркаться и скоро наступает ночь, кромешная тьма, бормочущая и стенающая, словно живая, словно напоенная безысходностью. Малейшее движение причиняет боль, бок и рука горят и томительно пульсируют, сдавленные повязкой. Но сделать ничего нельзя, нельзя даже пошевелиться, соседи справа и слева лежат вплотную и стонут и мечутся, затихают и снова стонут. Часы бесконечные, словно каменные глыбы, катящиеся тебе на грудь.

Но вот забрезжил мутный рассвет. Медленное пробуждение, некоторые приподнимаются, другие не могут. Никто не подал этим раненым ни воды, ни еды, никто не перевязал им ран. Потому, что не было ничего.

«Ноги-то целы, парень?» — обращается ко мне сосед. Глаза его блестят на грязном изжелта-сером лице. «Возьми-ка вот, принеси воды…» Я встаю и пробираюсь по узкому проходу. Мертвый. Еще один. Они лежат среди живых, уже безучастные, с широко раскрытыми остекленевшими глазами. У выхода еще несколько мертвецов. Они лежат и на ступеньках, скрюченные, окоченевшие в разных позах, и невозможно пройти, не задев их. В воздухе тошнотворный трупный запах. Иду медленно шагом, стараясь не наступать. Выхожу на свежий воздух из царства смерти. За ночь подморозило. Из развалин домов, из проемов выбитых окон идет дым. Там пленные жгут костры. И сн0 назад с водой по этой страшной лестнице.

Брожу по территории лагеря в надежде, что снова будут давать крупу. Грязь, полу замерзшие лужи, развалины, дым. Вхожу сквозь разбитый проем двери в один из домов. Иду по холодным клеткам, которые когда-то были комнатами. В одной из них посередине горит костер. На треноге висит большой котел, в котором варится какое-то варево. Кругом косматые люд, в шинелях, а поверх шинелей еще в каком-то тряпье. Одни сидят, другие бродят, подкладывая дрова. Смуглые лица, раскосые глаза, чужой язык. Киргизы? Татары? Объединились вот в такую группу и смотрят враждебно. И это вдруг ассоциировалось с какими-то представлениями из литературы — нашествие татар, гибель цивилизации, власть хаоса.

Снова серое небо над головой, битый кирпич развалин под ногами, хрустящий ледок и грязь расхоженных луж. Костры и костерчики под защитой уцелевших стен, скорченные фигуры в серых шинелях, защитных армейских ватниках и руки, грязные, заскорузлые руки, словно гроздья, висящие над тлеющими кострами. Холод начинает пронизывать все тело. Надежда на еду гаснет. Только вода. В лужах, которые почище…

И опять вверх по лестнице, по которой поднимаешься словно в кошмарном сне, и когда неверно становится нога, чувствуешь страшную податливость мертвых тел и кажется, что рушатся все устои жизни, все становится зыбким, колеблющимся в этой чудовищной реальности войны.

… Ночь, похожая на бред. Бормочущая, зловонная тьма, разрываемая вскриками истомами умирающих. Короткое забытье и снова пробуждение, пульсирующая боль в плече, словно десятки раз вступаешь в ад и снова проваливаешься в небытие.

Серый брезжущий рассвет. Истоки тьмы уходят прочь, только в углах все еще таятся ночные тени, словно притаились там оскаленные лица химер, бесстрастно взирающие на это царство смерти. Мертвые среди живых. Их некому убрать. Они лежат затихшие, сухие окровавленные бинты кажутся не нужными на их телах, безобразят их липца — изжелта-серые, словно просветлевшие. Советские солдаты! Вы честно прошли до последнего своего пристанища, до этого высокого зала с лепными потолками, где еще так недавно гремела, наверное, веселая музыка.

Шаг за шагом по узкому проходу, преодолевая боль и ватную слабость, шаг за шагом, стиснув зубы, по трупам, покрывшим уже всю лестницу, хватаясь за перила, шаг за шагом к серому пятну двери…

… Небольшой тлеющий костер, несколько человек вокруг него. Вроде есть место притулиться. «Можно, ребята, погреться?» Мельком взглядывают на меня. «Садись грейся». Сижу на корточках, чувствуя живительное тепло. Один из солдат средних лет, голова под пилоткой забинтована, но выглядит довольно бодро, несмотря на небритые щеки и землистый цвет лица. Он деловито роется в угольях, вытаскивая какие-то обугленные комочки, счищает с них золу и начинает есть. Вроде бы свекла, морковь, еще какие-то овощи. «Не немцы давали?» — спрашиваю. «Нет, огороды здесь внизу были, да раскопали их уже, пойди, поройся, может найдешь что… — он помолчал. — Выйдешь, спустись вниз к Днепру, там увидишь… Но немцы постреливают там…»

Следуя этим указаниям, я скоро нашел указанное место. Действительно территория лагеря одной стороной примыкала к Днепру, и здесь в низине тянулась полоса перекопанной земли, на которой, низко пригнувшись, копошились две-три фигуры. И еще две-три фигуры лежали неподвижно среди черных борозд. Выжидаю несколько минут. Все остается по-прежнему. Солдаты роются в земле. Никто не стреляет. Вот еще две фигуры, низко пригнувшись, устремляются к перекопанной земле, припадают к ней и начинают рыть. Следую их примеру. Скоро нахожу большую свеклу, репу, морковь. Трудно действовать одной рукой, но сознание, что это еда, придает необыкновенные силы. Резко пахнет сырая земля. Ощущение опасности придает странную остроту: запах земли, ее холодные прикосновен, яркий свет неба, блеск реки.

Когда я пришел назад в дом, костер по-прежнему слабо тлел. Солдаты частью разбрелись, другие спали, притулившие у тлеющих головешек. «Ну как дела?» — спросил тот, который дал мне совет относительно огорода. Он пододвинулся, освобождая место. «Да вот, нашел кое-что». Вынув из кармана овощи я начал закапывать их в горячую золу. «Из ополчения что ли?» «Да, студент я из Москвы, у нас весь курс пошел в ополчение но вот толком-то не воевали…» «Да, накрыл нас немец», — про говорил солдат с горечью.

Вытаскиваю из золы овощи. И каждое волокно этих полусгоревших овощей кажется сосредоточием какого-то необыкновенного вкуса. Это ощущение настолько необычно, что запоминается надолго. А немцев не видно. Изредка там, за воротам и забором, который охватывает, по-видимому, всю территорию лагеря, слышатся крики и редкие выстрелы, автоматные очереди. Пригнали новую партию пленных. Измученные, в изорванном обмундировании, много раненых, они разбредаются, как мы вчера, по территории лагеря, и все временно успокаивается.

— Да, — продолжает солдат в раздумье, — вот тебе война на территории противника, ни пяди своей земли, сколько готовились, копали, рыли… Все обошел, сволочь…

— И что дальше будет…

— Что дальше… Воевать будем. Знаешь, как Петр Первый сказал? Войне только начало… Помолчали. Едко дымили подложенные в костер обломки досок. Холод подбирался отовсюду. В разбитый проем окна видно было, как моросит дождь. Были неопределенность и тревожное мучительное ожидание — что же дальше?.. И словно в ответ на эти мучительные сомнения солдат снова заговорил.

— И что же будем делать, студент? Вот погонят немцы в Германию или заставят здесь работать, уж если они нас кормить начнут, то не задарма…

— Бежать бы отсюда надо…

— То-то и оно, бежать бы. Он остро посмотрел на меня и усмехнулся. Потом понизив голос, продолжал: «Вот что парень. Дело наше гиблое. Сам видел, что есть немцы. Но бежать — под пули лезть. Но учти, если уж бежать, то сразу, пока немцы не очухались, ты смотри, сколько у них народу, разобраться еще не успели, охрана слабая. Мы с тобой оба подранки, можем поддержать друг друга, ну и мотануть. Я здесь приглядел одно место… Ну как, пойдешь со мной?

— Пойду.

— Ну так вот. Через Днепр недалеко от огородов есть мосток полуразрушенный. Уходить надо скорей всего рано утром, покуда совсем не рассвело, но уже видать все…

Он подмигивает мне и улыбается, и эта улыбка словно луч солнца, блеснувший из другого мира.

— Значит договорились, завтра утречком и двинем.

1 Вероятно это Старая Смоленская дорога

Продолжние

gistory.livejournal.com

Добавить комментарий