Поиск

ГИНКГО БИЛОБА НЕ СОСТОЯВШЕЙСЯ ЛЮБВИ, или НА ПАМЯТЬ О ТОМ, ЧЕГО НЕ БЫЛО…


   История печали

   В нашем офисе две большие комнаты, разделены перегородкой, но дверь между ними постоянно открыта. Но как она в тот день вошла, я не слышал – сидел за компьютером, писал, видно, задумался. Но вот голос ее услышал сразу. Особый тембр – тихий, грудной, обволакивающий. Это был голос из юности, из моего прошлого, далекого и невозвратного; это был ее голос. Я не мог ошибиться. Конечно, это была она.

    Я встал, чуть помедлил, направился к двери. Она спрашивала про одну из последних наших работ. Паренек, находившийся в торговом зале, подал книгу. Перед прилавком стояла женщина – высокая, стройная, с сединой в висках. Лицо ее, обращенное к книге, мне было не видно, но я знал, что это она.
    Сколько же лет прошло с того времени, когда мы познакомились? Больше сорока пяти. Неужели столько?
    Стояла осень 1970 года. Мы, первокурсники историко-филологического факультета КБГУ, учились во вторую смену – аудиторий для занятий не хватало, лекции начинались в два часа дня, а заканчивались в половине восьмого.

Ее, первокурсницу родственного отделения, я отметил сразу. Тоненькая, с восточными чертами лица, каштановыми волосами, спадающими на плечи, она о чем-то оживленно говорила с подружками на своем гортанном языке. И в этой беседе, мне непонятной, я выделял и улавливал только ее голос и смех. Первый был спокойным и ласковым; второй – звонким и переливчатым. За смех и голос я влюбился в нее и каждую перемену старался оказаться поближе к ней и ее подружкам, чтобы слышать и слушать. В ее лице не было ничего такого, чтобы выделяло ее среди других девчонок. На нашем курсе учились куда красивее и эффектнее студентки, купающиеся во внимании парней. На нее смотрел только я. Не подходил, не пытался поговорить. Только смотрел. Каждую перемену.
Естественно, она это заметила. Я это понял, когда как-то задержался в аудитории, а когда вышел, поймал ее взгляд. Он, взгляд, перебегал от одной группки студентов к другой, на лице читалось недоумение, но заметив меня, лицо на мгновение преобразилось и даже осветилось легкой улыбкой. Впрочем, это могло мне и показаться.
В половину восьмого, когда заканчивалась последняя, третья пара, мы встречались на университетском пятачке. На автобусной остановке – я ждал «одиннадцатый», чтобы ехать на Горную, а она «тринадцатый», который увозил ее за город. Маршруток тогда еще не было, они появились примерно через год-два.
Так продолжалось достаточно долго, продолжалось изо дня в день. Мы встречались взглядами. Мы смотрели друг на друга. Мы даже разговаривали, не произнося ни слова. Но ни я, ни она тем более не сделали ни одного шага навстречу. Более того – я не знал ни то что ее фамилии – даже имени.
А потом произошла та декабрьская встреча. Совершенно случайная, необъяснимая, невозможная. Морозным солнечным утром я вместе с ребятами из нашего двора, что располагался между улицами Селекционная и Дачная (нынешние Винницкая и Балкарская) и улицей Мечникова, известной на сегодня как Шортанова, оказался в районе Ботанического сада. Мы приехали сюда, чтобы покататься на лыжах. Сашка Касимов, самый великовозрастный из компании – он был старше нас, шестнадцатилетних и семнадцатилетних, сказал, что знает одно место, где спуск с горы – одно удовольствие.
На всех нас – пять-шесть человек, из которых на сегодня в живых не осталось никого – были одни лыжи и двое санок. Одни из них мои, еще из школьного прошлого. Но вот ехать с ними в автобусе было мучительно. Казалось, взгляды всех обращены только на меня, повсюду мне виделись иронические улыбки: «Надо же, уже взрослый, а с санками!»
И когда мы сошли с автобуса, я почувствовал себя значительно спокойнее. Сашка сказал, что к горке есть два пути – можно обойти Ботанический сад, но куда быстрее пройти сквозь него, для чего перелезть через забор.

Забор оказался капитальным – железные прутья стояли так часто, что протиснуться между ними было невозможно. Калитка и ворота центрального входа оказались заперты и тоже непреодолимы. Так мы очутились около двухэтажного здания администрации, где и стали перелезать через калитку, помогая друг другу. И тут из здания вышла девушка, пошла по направлению к нам. Это была она, моя однокурсница с параллельного отделения.
Она подходила все ближе и ближе. Ребята, что уже перелезли, напряглись, не зная, что делать дальше. Я же еще находился по ту сторону Ботанического сада.
– Я сейчас открою, – сказала та, в которую я был влюблен уже почти три месяца. – У меня есть ключи.
И она открыла калитку.
– Здравствуй,– сказал я, – Вот решили сократить путь и пройти через Ботсад. А тут ты… Что ты здесь делаешь? Тоже кататься пришла?
– Нет, я помогаю маме. Она здесь уборщицей работает, а я ей по воскресеньям помогаю.
Она закрыла калитку и медленно двинулась в сторону здания.
Но я уже набрался храбрости:
– Слушай, ты, наверное, здесь все знаешь?
Она повернулась ко мне.
– Может, ты покажешь мне сад? Я так много о нем слышал от своей сестры.
– Сестры?
– Да, двоюродной сестры Тамары Поповой, она много времени проводила здесь, будучи студенткой биологического факультета. А сейчас она известный ботаник, живет в Ленинграде, работает в Ботаническом институте имени Комарова Академии наук.
Ребята уже ушли куда-то вглубь сада. Она надела пальто – красное, алое, оно костром пламени полыхало среди укутанных снегом деревьев – и мы свернули в боковую аллею. Я не знал ее имени, и долгие минуты не представлял, как к ней буду обращаться. А потом просто сказал «ты» и все стало на свои места.
Я рассказывал ей о том, что вырос среди запахов альпийских цветов, которые в кавказских экспедициях собирала моя сестра и привозила в дом своих родителей, что на Орджоникидзе, 94. Там они, цветы, были буквально повсюду – на шкафах, что стояли в маленьких комнатках старого саманного домика; на полу, в больших стопках газет, между которыми были положены для сохранности. Висели огромными охапками под крышей дворового сарая. И запах от них – густой, насыщенный, медово-терпкий сопровождал меня повсюду, даже на уроках. Из этого домика я уходил во вторую школу, в которой учился. Сюда возвращался после занятий, чтобы вечером, вместе с мамой, учительницей, идти домой на улицу Дачную, где родители получили двухкомнатную квартиру в жактовском доме без коридора и кухни.
От сестры я услышал названия многих цветов, которые встречаются в наших местах. Знал эндемики Кавказа, растущие в Ботаническом саде, потому что многие их них открыл создатель сада Юрий Кос, давший им свое имя. Его ученицей и считала себя моя сестра. От мужа сестры – Юрия Меницкого, тоже ботаника, выпустившего впоследствии фундаментальную работу «Дубы Азии», ведущего автора исследования «Критический конспект флоры Кавказа», я знал названия деревьев, растущих в Ботаническом саду.
И, конечно же, в первую очередь рассказал своей спутнице о серебряном абрикосе, как еще называют знаменитое дерево Гинкго Билоба, которое росло на земле еще при динозаврах. Только оно, чья высота достигает сорока метров, а обхват более четырех метров, чья пирамидальная крона гордо возвышается над своими более низкорослыми собратьями, смогло пережить ледниковый период. А еще дерево это обладает уникальными лечебными свойствами, позволяющими отодвинуть старость и сохранять ясность ума в преклонном возрасте, стабилизирующими работу сердца, легких, печени, почек; снижающими уровень холестерина, улучшающими сон, аппетит, память…
Мне так хотелось взять за руку мою спутницу или даже обнять ее, но судя по всему своими поверхностными познаниями я настолько подавил ее, что она за все время нашей прогулки в поисках этой самой Гинкго Билоба не проронила ни слова. Впрочем, не способствовали этому и санки, которые я продолжал тащить за собой…
И вот мы остановились у огромного дерева с густой шапкой ветвей, которое должно было быть Гинкго Билоба. Узнать это можно было по листьям, которые напоминают гусиную лапку. Мы наклонились и стали раскапывать снег, чтобы добраться до лежащих под ним листьев. И под снегом наши руки встретились…

Окончание, если это кому-нибудь интересно, размещу завтра. Правда, его надо еще дописать…

viktorkotl.livejournal.com

Добавить комментарий