Поиск

Хан-Тенгри. Над облаками.


Лети моя душа
Лети мой тяжкий рок
Под облаками блакитными в небо
Небо, небо…

Ну что, самые терпеливые читатели моего опуса о моих похождениях на Хан-Тенгри, могу вас поздравить. Наконец-то мы добрались до кульминации сюжета, которая как и положено должна иметь неожиданную развязку.

Вы знаете, как выглядит мир с высоты почти 7000 метров? Как это не банально, но я опять и опять возвращаюсь к теме космоса. Вот как-то так, космически и выглядит.
Мне даже кажется, что я в горы-то начала ходить, чтобы поближе к космосу подобраться.

Впрочем, я слишком забегаю вперёд.

Ночь на 5800 была какой-то беспокойной. То шум ветра мешал спать, то шорох снега по палатке. Да и какая там ночь — огрызок маленький.

Если собираешься выходить на восхождение, то вставать нужно где-то в час ночи, чтобы в два часа выйти.
Вот я, как честный человек, в час ночи проснулась. Но как человек сомневающийся не торопилась покидать своё лежбище.

Погода по-прежнему не хотела давать подсказки. Была не настолько хорошей, чтобы хотелось идти наверх, но и не настолько плохой, чтобы не пытаться идти.

Немного подталкивало на подвиги, то, что на следующий день по прогнозу она должна была стать ещё хуже. Но, надо сказать, это слабое такое утешение и стимул не очень важнецкий.

В соседней палатке, где обитали Андрей и Владимир, явно тоже шло какое-то шевеление.
А ближе к двум раздалось позвякивание железок — это наши коллеги, обитавшие в пещере туристы из Москвы, направились к началу подъёма.

Не скажу, что это стало решающим аргументом в моих размышлениях, идти или нет. В принципе я с самого начала склонялась к «идти». Но после того как уже кто-то начал подъём, легче выпинать себя из палатки.
Правда сначала я занялась завтраком, тем более, что надо было подождать, пока они поднимутся по верёвке. А это где-то час.

Около трёх я покинула своё уютное пристанище. Ветер дул, наметая снег, облака не сулили ничего хорошего, а холод подбирался к тушке через все десять слоёв одежды.

Дальше будет многобукв и совсем почти не будет картинок. Плохая погода она действительно совсем не располагает к занятию фотосъёмкой.

Я подошла к верёвке. Начала подниматься. Было видно, как далеко впереди на перемычке двигаются фонарики.
И лишь поднявшись до середины перил, я увидела, что не все фонарики одинаково далеко. Два огонька светились в конце перил и явно ждали чего-то.

— Вот решили вернуться. Мне плохо стало, — объяснила Инна.
И грустно глядя вниз спросила:
— Много вас ещё там?

За мной по верёвке уже начал двигаться Андрей. За ним — Владимир. Так Инне с Алексеем пришлось стоять и ждать, пока все пройдут. А стоять было очень холодно. Идти-то тоже холодно было.

Вообще, наверное если описать одним словом самое яркое ощущение дня, это будет слово «холод».

На перемычке я очень пожалела об оставленных палках. И зачем я послушалась тех, кто говорил, что с палками никто не ходит? Пусть бы этот никто и не ходил. А мне было бы гораздо удобнее идти по снегу под порывами ветра опираясь на палки.

Но мучения и страдания по палкам были недолгими. Начался гребень, и в ход пошёл боевой жумар.

Сначала всё было весьма гуманно. Всё было как-то относительно полого. Верёвки аккуратно шли одна за другой, радуя своей новизной и незаюзанностью.

Впереди, всё ещё далеко, но с каждым часом ближе и ближе маячили фонарики троих туристов.
Прямо за мной шёл Андрей. Получалось, что я начинала подниматься по очередной верёвке как раз когда он подходил.
Мы перекидывались какими-то короткими фразами, из которых попутно выяснилось, что его напарник Владимир пошёл вниз.

К утру стало окончательно понятно, что никто кроме нас пятерых на восхождение не пошёл.

Эх, и где те десятки восходителей? Зачем я переживала слушая рассказы про очереди на перилах?
Весь гребень, все полтора километра перил были полностью в нашем распоряжении.

Двигались мы достаточно неплохо и к девяти утра вышли на 6400. Как раз очень удачно, ибо на связи как раз у нас узнавали, свободны ли площадки на 6400 — грузины решили подняться туда днём и поставить лагерь.

Место это самое удобное для установки промежуточного штурмового лагеря. Здесь ночуют, чтобы акклиматизироваться перед Победой. Или ставят этот лагерь, чтобы наверняка дойти до вершины и спуститься за световой день.
Эти площадки отмечены памятными табличками о погибших во время восхождения на Хан-Тенгри.
Отсюда меня уносили.

В общем, место такое, памятное для меня.

Гребень, начинавшийся несложными подъёмами, словно заманивающий, мол, не робей, лезь давай, постепенно всё чаще «радовал» крутыми участками. А верёвок становилось всё больше. И начиналась лотерея-угадайка — какая будет целая и доведёт до следующей станции. А какая прервётся в середине узлом или многопрядьем врёвочек под сорванной оплёткой.

— Андрей! Чтоб не ждать, иди по красной! — кричала я, видя параллельно идущую вполне себе красивую верёвку. И уже метров через пять — Не иди по красной, она рваная!

Так и шли. Но в основном удавалось угадывать. Хотя угадывай не угадывай, узлы на верёвке всё равно постоянно встречались. А когда ты двигаешь по верёвке жумар, узел — не самое приятное, что там может встретиться.

Мы всё больше приближались к нашим коллегам, вышедшим на час раньше.

Со скалами тоже было не всё и не всегда просто. Всё чаще встречались участки, где очень хотелось бы иметь второй жумар. Или какой-нибудь другой зажим. И приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы пролезть очередную стеночку.
Я бы даже сказала «очень немалые». И на меньшей-то высоте делать это не очень легко, а здесь совсем непросто было.

Пара мест была, где я стояла и тупила не в силах залезть. Потом конечно кремнилась и залезала.
Но было это всё очень коряво.

А ещё пока я шла, я думала про гидов, которые там водят клиентов. Мне кажется надо обладать какими-то железными нервами и не менее железным здоровьем, чтобы этим заниматься.

К одиннадцати часам мы все собрались у кулуара. А это уже 6700.

Погода из плохой постепенно становилась совсем плохой.

Вадим ушёл на верх. Потом я пропустила вперёд Андрея.
Пока он поднимался по верёвке, я слушала, как двое оставшихся сидели и обсуждали, что им делать дальше.
У одного то ли почки прихватило, то ли ещё что. И в целом нехорошо ему было.
Но несмотря на это, ребята планировали идти выше, а там смотреть по обстоятельствам.

— Если что, я тебя спущу вниз.

И тут я поняла, что надо вмешаться:
— Отсюда никто не сможет спустить. По крайней мере один человек точно не спустит. Вниз вам надо.

Ещё какое-то время ушло на аргументы и факты и убеждение, что пока человек идёт своими ногами, надо успеть спуститься вниз.
Уж я как никто знала, что бывает, когда идёшь вот так — ну, пока ведь идётся, и как это — спускать человека по этому гребню вниз.

К счастью, ребята вняли голосу разума в моём лице и решили разворачиваться.

Так нас осталось трое.
Прям как десять негритят…

Я же пока шла наверх, всё время контролировала своё самочувствие. Порой как мне кажется даже слишком тщательно вслушиваясь, как оно там.
— Так, дыхание ровное, не сбивается. Голова не болит. Пальцы на руках и ногах чувствую.
Особенно пристальное внимание я уделяла дыханию. Чтобы было оно ровное и глубокое. Ну, насколько конечно возможно.
Самочувствие было хорошее, насколько оно конечно может быть хорошим в такой ситуации.

И всё бы ничего. Но вот ещё усилившийся ветер, дополненный снегом и сопутствующим всему этому диким холодом, как-то не способствовал успешному продвижению наверх.
В час дня всё вокруг было настолько плохо, что я не стала останавливаться и доставать рацию.
Потому что очень холодно было. И ветер. И рюкзак снимать не хотелось.

Это уже потом во время нашего маленького кулуарного разбора полётов с Грековым он мне говорил:
— Ты почему на связь в час не вышла? Ветер? Да хрен там ветер. Я же знаю, ты не вышла, чтобы я не развернул.

Нет, ну конечно в основном причиной был ветер. Но где-то в глубине души даже я не могу не согласиться с тем, что он частично был прав.
Да ладно, что уж там частично.

Как и прав был в том, что на мои невнятные объяснения, где же мы ходили столько времени, если в одиннадцать были уже на 6700 — да погода совсем испортилась, идти было очень сложно, ветер, снег, он гневно вопрошал:

— А зачем вы вообще дальше пошли раз погода испортилась?! Надо было поворачивать. Знаешь, сколько раз я поворачивал с восьмитысячников? И ещё буду поворачивать, если надо будет. И до вершины доходить буду. Но нормально.

И нечего было возразить.
Но это всё было уже потом, два дня спустя. А тогда мы медленно, но упорно лезли наверх.

Когда сидишь на мягком диване и вспоминаешь события того дня, с высоты этого самого дивана становится понятно, что где-то уже с часу дня всё пошло как-то не так. И ситуация слегка вышла из-под контроля.
Но когда находишься там, так сказать, в процессе, то кажется, что ты всё контролируешь, и что всё происходящее в порядке нормы.

И даже когда я стояла в верхней части кулуара и смотрела как сбоку от меня сходят лавинки, вызванные проходом Вадима, а следом за ним Андрея , всё равно казалось, что это ерунда — они же сбоку.

Накануне, когда обсуждали, идти или не идти, кто-то сказал, что в кулуларе после снегопада совсем не подарок. Мало того, что снег скапливается и надо тропить (ага, эта тропёжка отнимала немало сил и сильно замедляла движение), так ещё и лавины могут сходить.
Но тогда казалось, что это почему-то будет не про нас. А когда я увидела, что это про нас, тогда уже казалось, что все лавины пройдут мимо.

А потом я как-то отвлеклась ненадолго и посмотрела в сторону. Неожиданно почувствовала удар по каске, толчок. И снег во всех возможных местах. В том числе рот забитый снегом. И первым делом, выплюнув снег, подумала, не сбилось ли дыхание…

Небольшая лавинка прошла ровно через меня. Вот это было уже действительно неприятно. Поэтому потребовалось какое-то время, чтобы придти в себя. В конце концов не каждый день по мне сходят лавины. На самом деле за все годы пребывания в горах это был первый случай.

И вот тут по-хорошему надо было валить вниз. Но… Только очень сильные духом могут повернуть вниз, когда вершина так близко. Да ещё ветер вдруг наконец раздул облака, и хотя по-прежнему было трындец как холодно, появились кусочки голубого неба и виды по сторонам.

В общем, ничего удивительного в том, что подождав какое-то время, я продолжила путь наверх. Тем более, что Вадим с Андреем уже прошли нож и скрылись из виду где-то на куполе.

Говорят раньше, когда на ноже не было перил, люди шли и балансировали руками, чтобы никуда не свалиться. Наверное это больше из области легенд, но в любом случае, наличие верёвки делает это некогда опасное место — узкий снежный гребень — практически безобидным.
Купол тоже весь провешен перилами. Так что оставалось только вяло передвигать жумаром и ногами в сторону вершины.

Все трудности подъёма остались позади. Показатели альтиметра стремительно приближались к 7000. А появившееся ненадолго солнце даже немного согрело и разбудило желание запечатлеть окружающую красоту.
Когда наконец что-то стало видно по сторонам, оказалось, что это что-то очень красиво.

Запечатлеть удалось немного.
Кроме первого кадра — вот ещё вид вниз. Если очень приглядеться, то можно в разрыве облаков увидеть изгиб ледника.

А вот оставшийся путь наверх. Вот уже там вершина.

Собственно на этом мой телефон сел, а я встала и пошла дальше. Побрела, так сказать.
И добрела до вышеуказанного камня. И ещё выше. И тут случилось три часа дня. И моя проснувшаяся совесть, согретая лучами ледяного солнца, напомнила мне, что неплохо бы включить рацию и сообщить миру, что мы до сих пор живы.

Мир в лице Грекова совсем не оценил подвиг моей совести, был суров и я бы даже сказала гневен.
Его совсем не обрадовало моё сообщение, что мы живы и мы уже вот почти на вершине.
А знаете почему не обрадовало?
Да потому что на Хане считается правильным если ты в два часа дня не стоишь на вершине, разворачиваться и идти вниз, чтобы не делать потом это в темноте.
Ну и даже если ты стоишь в два часа дня на вершине, то тоже надо уже идти вниз.

А вот если на часах три часа дня а вершина вот она — двадцать метров по высоте, полчаса ползаний по снегу…
Ну вы поняли, что голос из рации не сулил ничего хорошего.

— Ты там одна? А где остальные?
— Они чуть выше.
— Поворачивай назад.
— Сейчас, дойду до ребят, и мы вместе пойдём вниз.
— Они к тебе не имеют никакого отношения, они сами по себе.
— Ну, хорошо, я сейчас дойду до вершины.
— Поворачивай назад. Это приказ!

Я хотела было начать спорить и аргументировать. Но как-то глупо и бессмысленно спорить. Если хочешь идти наверх, можно спокойно выключить рацию и идти наверх. Как потом выяснилось, Вадим так и делал. У него тоже была рация, он слушал все разговоры, но сам на связь не выходил.

Я выключила рацию и собралась было идти наверх. Даже пошла. Но потом остановилась и задумалась.
Что и кому я хочу доказать?

Другим? Ничего я никому не хочу доказывать.
Припасть к кресту на вершине? А смысл? Даже фотографию сделать нечем.
Себе? Себе я уже всё доказала. На альтиметре 6980. До вершины не хватает 20 метров. Дойти их — не проблема. Всё, что меня пугало, в чём я была не уверена — всё это я прошла.
Для себя я считала восхождение совершённым.

Всё, что я хотела сделать с одной стороны получилось. Вот я — вот вершина.

С другой… С другой я поняла для себя, что я прошла весь этот путь, я могу взойти.
А вот сделать это красиво и не напрягая окружающих — вот это уже фиг. На это ни сил, ни мощи не хватает.

Так вот — кое-как криво косо взползти.

Можно конечно ещё полчаса вопреки обещанию повернуть назад пойти вперёд. Но впереди и так уже явно маячил спуск по темноте. А ещё где-то в глубине души я осознавала, что хотя эти полчаса уже ничего не решат, когда там внизу люди за тебя переживают, как-то нехорошо их обманывать. Даже если они пока об этом не знают.

Я попила чаю и пошла вниз.

Это конечно только так звучит «я пошла вниз» — как будто раз — и ты в палатке. На Хане вниз — ненамного проще, чем вверх. По крайней мере большинство несчастных случаев происходит именно на спуске. Тому подтверждением два трупа этого года.

Там, где сходили лавины я конечно постаралась пройти побыстрее. Зато на гребне уже каждый раз тщательно проверяла, что я всё время к чему-то пристёгнута, что спусковое устройство и карабины встёгнуты как надо.
У меня прям мания какая-то была. Как на подъёме навязчивой идеей было — только бы не сбилось дыхание, так на спуске — только бы всегда быть пристёгнутой.
Поэтому прежде чем начать идти я тщательно всё проверяла, что может и способствовало безопасности, но совсем не ускоряло процесс.

Так что вечер близился, а спуск не заканчивался.

Охрипшим от холодного воздуха и ветра голосом каждый час я докладывала о своём продвижении по гребню. В ответ же получала всяческие советы:

— Ты фонарик положи во внутренний карман и грей его, а как только стемнеет, сразу включай, — фонарик там у меня с самого рассвета и лежал. А то бы уже давно замёрз. Ибо холодина была — вот прям ужас-ужас. Особенно после того, как солнце ушло и снова задул ветер. В очередной раз собираясь попить чай, обнаружила, что крышка термоса примёрзла, чего с ней раньше не случалось.

— Ты там аккуратнее спускайся. И учти, что на 6400 никого нет, — грузины вышли было, как планировали с утра, чтобы поставить там лагерь, но потом что-то у них пошло не так, и они вернулись на перемычку.

А ещё кашель… Пока я молчала — всё было хорошо. Но стоило только начать говорить, как тут же начинался кашель. Что явно не добавляло оптимизма ни мне, ни людям внизу.

Спускаться быстро не получалось. Верёвки засыпало снегом. К тому же под снегом не видно было, куда лучше поставить ногу. В темноте спуск совсем замедлился. Недаром говорят, что нужно спускаться засветло.

В девять часов Греков спросил:
— Там к тебе на встречу грузины вышли, ты их видишь?

И действительно, вскоре совсем рядом внизу показались фонарики. Увидев мой фонарик, ребята закричали:
— Спускайся, мы тебя здесь ждём.
Я спустилась. Они сразу начали меня поить горячим вкусным чаем приготовленным заботливым Шамсом. Это был самый вкусный чай в мире. Это был такой вкусный чай, и так вовремя эти ребята оказались с термосом чая — нет слов чтобы описать, что чувствуешь ночью в пурге получая стакан горячего сладкого чая.

Заодно они радостно делились:
— У нас и аптечка есть — тебе ничего не надо? А руки-ноги не замёрзли, нет? У нас спасательное одеяло даже есть.

У меня тоже с собой были аптечка, спасательное одеяло и даже джетбойл с газом. Подготовилась я основательно на случай сидения где-то ночью.
Чего нельзя было сказать об Андрее.
О чём он думал, когда отправлялся на восхождение даже без рюкзака, непонятно, но в итоге оказался где-то на гребне без фонарика, без воды и только с теми вещами, которые уже были надеты на него с утра.

Он был где-то на высоте 6300 наверное, когда увидев наши фонарики начал кричать:
— Поднимитесь ко мне! Я не могу идти вниз. Я сам не спущусь.
В ответ ребята кричали:
— Брат, ты слишком далеко. Спускайся, мы тебя подождём!
А Греков говорил:
— Берите Ольгу и идите вниз.
Тут вступила в разговор я (не, рации-то у нас у всех были, что не поговорить)
— Я и сама могу идти. Может я пойду, а ребята Андрею помогут.
— Я его туда не гнал. Сам пошёл, сам пусть и спускается.
И всё это под непрекращающиеся жалобные крики Андрея:
— Я сам не спущусь. Спасите меня!

Но под неумолимое:
— Берите Ольгу и спускайтесь, — мы пошли вниз.

Как-то я спросила у Грекова, что он чувствует, когда год за годом гибнут люди, и он занимается их транспортировкой, оформлением документов, каждый год принимает живых людей, а потом отправляет трупы.
На что получила тот же самый ответ:
— Они же сами туда полезли. Я их не гнал.
И размышления про человечески страсти, амбиции и азарт.
— У нас тоже самое казино, только ставки не фишки и деньги, а пальцы, руки-ноги, жизнь…

Ну вот как-то так. И выигрывает только тот, кто вовремя может остановиться. Остальным до поры до времени везёт. Потом везут его.

Идя в связке между двумя бравыми парнями можно было уже расслабиться и ни о чём не думать. Пурга замела следы и мы немного поплутали на перемычке, но лезть за часами и смотреть трек совсем не хотелось. Тем более, что плутали мы совсем недолго и полазав по сугробам вскоре вышли к верёвке ведущей в лагерь.

У палатки ребята помогли снять кошки и несколько раз переспросили, точно ли у меня всё в порядке и Ираклион даже предложил если надо посидеть со мной в палатке — чай мне там кипятить, за самочувствием следить.
Это было уже явно лишним. Так что ещё раз (ещё много-много раз) поблагодарив их (тут они достали телефоны и стали селфиться со мной), я залезла в палатку.

На часах было 11 часов.
Казалось бы, что после такой нагрузки и ночного подъёма остаётся только упасть и уснуть. Но я ещё наверное часа два сидела, кипятила воду, пила чай и тряслась от холода. Промёрзший насквозь организм начал оттаивать.
Промёрз не только организм, промёрзло всё. Когда я достала зажигалку, которая лежала в рюкзаке внутри джетбойла и дотронулась до колёсика, чтобы зажечь её, мой палец просто примёрз к перемороженному железу этого колёсика.

Где-то в час пришёл Вадим. А под утро грузины пошли и спасли Андрея. Когда они подошли к нему, он уже бредил и рассказывал им, где здесь маршрутка останавливается.

Вот так совсем не героически закончилось наше приключение.
Оставалось ещё спуститься в базовый лагерь. Опять через эту злосчастную бутылку. И улететь домой. olly-ru.livejournal.com

Добавить комментарий