Поиск

Конкурсный текст: Неизбежное (часть 1)


Глава 1. Зона комфорта.

Нонконформизм – такое слово, мне нравится. Я гляжу на шкаф, уставленный книгами – нонконформизм, перевожу взгляд на стопочку с коньяком – нонконформизм, на плоском экране видеовизора – немые «Четыреста ударов» — нонконформизм.
— Я принес твою новую книгу. Хорошо издали.
С удовольствием беру из рук гостя томик с фотографией на обложке, листаю. Много слов, составленных одно к одному, как сигареты в пачке.
— Рифмы хороши, это я заверяю, как твой псикодер.
— Почему тогда критик из «Папьюшен» заявил, что в них нет воздуха?
Придерживая рапчатый рукав пиджака, гость налил коньяк и бросил на книгу в моих руках прищуренный взгляд. Глаза как у черта.
— Критик из «Папьюшен» – старый маразматик. Откуда здесь этот журнал?

Я покачал головой.
Он легко и весело рассмеялся, обвел широким жестом шкафы из натурального дерева, тяжелые портьеры, робота-уборщика, раболепно застывшего под подлинником «Горных высей» Тотто.
— Общество лелеет поэтов, это всем известно. Твой штрих-код восприимчивости чрезвычайно высок, выше нормы на шесть единиц. Возможно, благодаря подобному исключению твои сонеты способны вызывать кривую сопереживания выше нормы.
— Всего на четыре единицы меньше, чем у Непостижимого Л.Ч., которого мы все стремимся превзойти.
— Всего на четыре единицы меньше, чем у Л.Ч., когда он создавал свое «Неизбежное», — уточнил гость, — все остальное время он оставался просто усложненным генетическим гибридом человека и сложноцветного.
— Но он был нонконформистом.
Его это почему-то рассмешило.
— И тебе непременно хочется. Открой окно, крикни в него что-нибудь этакое…, поставь диск с «Убитыми любовями» вот и будешь борцом с мещанством.
— А что в мире делается? – вдруг спрашиваю я, и он действительно удивляется.
— В каком таком мире?
Я смотрю на него пристально и серьезно.
— В другом, который не мы, может быть там какая-то своя, особая кривая восприимчивости, другая?
Он делает вид, что тоже серьезен.
— Ты, дорогой мой, — поэт, а поэты – обязаны исправно поставлять миру красоту, согласно ее утвержденным показателям. Для средненормативных показателей восприимчивости общества твои сочинения итак слишком сильно щекочут нервы.
Он выхватил книжку у меня из рук и с треском открыл на середине.
— Возьмем вот это…
И мы это берем. Слова звенят и переливаются, переговариваются мелодичными голосами, словно райские птицы или таинственные звери. Они говорят о любви и о ненависти и о других чувствах, и тут я вспоминаю еще кое-что и спрашиваю его.
— Это похоже на то, как будто улыбается больной в хосписе? Похоже на площадную тишину, перед тем как собраться на ней людям?
Обеспокоенный, он глядит на меня.
— Как твой псикодер, я запрещаю тебе читать «Папьюшен», не беспокойся, ты хороший человек и хороший поэт. Когда я читаю то, что ты пишешь, у меня перед глазами четкая картинка, будто кто-то создал ее в 3D, и ты не паразитируешь на любви и насилии. Многие не имеют и этого.
— А «Папьюшен» назвал меня мертвым человеком и мертворожденным поэтом.
И мы оба засмеялись.
— Я хочу сделать свои четыреста выстрелов, — говорю я, — les quatre cents coups.
— О, это нынче без проблем в нашем богоугодном цивилизованном каррасе. Есть новая штучка, мне привезли вчера из Марокко.
Он откладывает книгу, кладет на колени свой кейс и отыскивает в нем прозрачный бокс, двумя тонкими словно бритва флэшками.
— Ролевой модус нового поколения. Усовершенствованный сценарий. Хочешь выйти за пределы «Сада»? Пожалуйста! Внутри этой коробочки все возможности почувствовать себя на грани. Переход совсем незаметный, ты даже не поймешь, что уже взялось, осознаешь только, когда отпустит. Здесь все, что хочешь, программа достанет из тебя все твои страхи и желания, и неумолимо проведет по этому лабиринту.
— Я слышал, это опасно.
— Для большинства абсолютно безвредно, — возразил он, чему-то усмехаясь.

Мы оба вставляем флэшку в тонюсенький разъем на затылках, и сразу же знакомое ощущение тепла вдоль позвоночника. Пока он священнодействует со смесью, поглядывая в утвержденную инструкцию, я лениво листаю белые мелованные страницы.
— Ты уже знаешь о чем будет твоя новая книга? – деловито спрашивает он.
— О нонконформизме. Мне нравится фонетика слова. В нем есть вызов и борьба.
— В том, чтобы не платить за проезд в пневмометро тоже присутствует своеобразный вызов.
Он протягивает мне капсулу.
— Положи под язык.

Мы манекенами лежим на полу, на цветастом ковре, и ждем «прихода», но его все нет.
— Обманули твои негромэны, — говорю я и поворачиваю голову, но рядом, на ковре, никого.
Я поднялся, вынул флэшку и отправился в душ, по пути задергивая шторы.
За окном в туманной дымке вечера парили Идеалы.

Глава 2. Отрицание.

Нас всего десять человек. Дэцим хоминис. Кто мы и что мы, никто из нас не знает, но каждый в положенное время вошел в кабинет многочисленных филиалов Центра Психологии и Селекции, где ему выдали заветную перфокарту со специальным кодом, каждый сунул ее в дешифратор и получил однозначный ответ. Свой я унес домой, это тоже можно. Дома опустил шторы, словно кто-то мог подсмотреть, зачем-то отключил телефон и только тогда надорвал конверт. «Вы избраны» говорилось в нем. Указующий перст судьбы.
Спросите меня – знал ли я заранее. Подсказывало ли мне сердце или интуиция, отвечу – нет и нет! Напротив, с самого утра ничто во мне тревожно не ёкало, солнце светило по оранжево-зеленому коду, я принял свою обычную стопочку и закусил, и шел я, торжественный и задумчивый мимо рвущихся в небо стеклянных Идеалов и обдумывал сонет, чтобы не слышать гудков, зовущих на работы. И среди серых и черных костюмов, армии офисной Спарты стройными рядами марширующей в офисы, я был бунтарем в желтой рубашке, и глядел на них с презрением, и утренняя стопочка с закуской приятно грела мне желудок.
— «Как хорошо, как прекрасно, — думал я, — что вот, стоят Идеалы, и возвышаются, и парят под Куполом, незыблемые как я не знаю что. А за ними, далеко за заводскими периметрами, раскинулась огороженная стенами Обетованная Земля, прекрасная и недостижимая, рай на земле, куда все мы попадем когда-нибудь без всякого отбора и выбраковки. И красненькие буковки бегут по экрану огромного информационного табло и сообщают, что температура нынче под Куполом плюс восемнадцать, и что ночь начнется по истечении двадцати часов и разрешено сменить свет в жилищах до бледно-оранжевого.

И вот вечер. И я, за одно мгновение, человек отверженный, отрезанный ломоть.
От этой мысли я тут же съежился, попробовал упасть на колени, моя тоска толкала меня на жесты подобного рода. Послышался сухой стук и ноги мои до самого голеностопа пронзила боль, так что я невольно взвизгнул. Ни разу это не было похоже на отчаянный вопль человека возмущенного, так что я оставил кривляться и поднялся.

Должно быть, произошла банальная ошибка, потому что вот же я – живу, существую, и полон надежд, и не может со мной случиться такого, чтобы я вдруг умер. И я кинулся бриться. Я был побрит уже с утра, но эта мысль побриться еще раз, начисто, почему-то показалась мне здравой. Вслед за тем я тщательно вычистил зубы, умыл лицо и бросил недельной свежести рубашки в стиральную машину. При этом нашелся и порошок в шкафу, и это я посчитал почему-то хорошим знамением.
Пока барабан вращался, перемалывая грязь с моей одежды, я отыскал спортивный костюм, и, натянув его, принялся отжиматься и приседать.

Почувствовав сердцебиение в горле, я остановился, отдышался и прямо в спортивных штанах и майке уселся за рабочий стол. Программа вывела на экран мою задолженность для редакции — незаконченный поэтический сборник.
— Развернуть ваш обычный шаблон для записи? – спросила программа.
Черный квадратик курсора предупредительно мигал, и я задумался. С чего начать? Вчера что-то носилось в моем мозгу: слова, образы, тысячи их, сегодня не было ничего, как будто нежданный ураган смел все до единого. Я вскочил, рванул шторы и прямо за окном — их синеватые грани очерчены ясно и, кажется, что Идеалы парят в воздухе, поддерживая невидимое, недостижимое. Так прочь из дома!

Я шел по улице, и мне хотелось крикнуть – смотрите на меня, вот иду я, торжественный смертник! Я распахнул пальто навстречу ветру, несущему со стороны заводских линий, ибо направление вентиляторных потоков было сегодня юго-восточное, тяжелые запахи разогретого металла и вскипяченного машинного масла. По закону нам было дано две недели, чтобы уладить все дела – так я буду работать и по ночам тоже. Не просто закончу то, что задолжал, но начну новое! Долой все, чем я жил до сих пор! Немедленно, немедленно домой, за мой рабочий стол, и писать, писать.
На углу я опомнился. Я вдруг увидел себя в витрине, словно со стороны – человек в расстегнутом сером пальто, в рубашке чистой, но мятой, и запачканных осенней грязью ботинках, на лице идиотская улыбка. И через две недели – ничего этого не будет, все, что под рубашкой и пальто исчезнет. Мне стало жаль себя и как тогда, в комнате, я издал робкий вопль.
— Вот я смертник, среди вас. Люди!
Но вторая часть фразы совсем не вышла у меня, скрылась, сжевалась и осталась под сухим нёбом. Кто-то обернулся, кто-то обошел меня, и я вдруг подумал – вот я сказал это, и мир не рухнул, никто не подбежал с утешениями, никто не возмутился, не поднял сжатый кулак.
Я повернулся, словно деревянный, перешел улицу и толкнул вращающуюся дверь в пивную.
Взял себе «семерочку», и встал за полосатую липкую клеенку. Чувствуя, как дрожат руки, принялся жадно пить. Когда бутылка опустела, я почти убедил себя, что произошла ошибка.

Глава 2. Гнев

— Это немыслимо! Немыслимо! – возмущенно кричал я в трубку издательскому координатору. — Почему я?! Меня многие знают – статьи и мои стихи. Мои стихи! Это какая-то ошибка.
— Не волнуйтесь, дорогой мой, ну что за ерунда, вот в прошлом году таким образом тоже выдали код одному… этому из четвертого отдела, так потом все выяснилось, действительно – ошибка, и у вас непременно выяснится. — Голос у собеседника уверенный, но некая дребезжащая нота в нем все же звучала, и я подозрительно спросил, – как же его зовут?
— Кого?
— Того, из четвертого отдела… кому дали ошибочный.
— Я теперь не вспомню, большое ли дело. Они, там у себя, быстро во всем разобрались, и у вас разберутся. Надо только написать им в головной офис.
— Я уже написал и позвонил, а по телефону хамский голос ответил мне, что письма рассматриваются у них в течении месяца, и что моему присвоили трехсотый номер.
Координатор на том конце провода натужно засмеялся, дал петуха и откашлялся.
— Даа, — протянул он неопределенно.
Я вдруг почувствовал усталость, я понял, что координатор соврал мне, и шею и спину мою покрыл холодный конденсат.
— Дорогуша, — протянул я неестественным голосом, — ведь вы же не думаете, что я бесполезный, ведь я был вам так нужен четыре года, а? Вы мною все дыры затыкали, помните, как я вам написал за одну ночь статью на открытие памятника Л.Ч.? А теперь эти люди в странной униформе ворвались в мой дом, обшарили его сверху донизу, изъяли с извинениями все документы и вручили мне значок с адресом библиодома. Вы же знаете что такое библиодом?
— Так вас уже вычеркнули из гражданского реестра? – спросил он, и вдруг рявкнул собачьим почти голосом. — Так раз вам дали эту бумажку, то и примите неизбежное, как мужчина. Или вы тоже будете говорить, что Л.Ч. – идиот и садист?!
Пошли гудки. В немом озлоблении я кинулся звонить всем подряд знакомым, но никого из них почему-то не оказалось дома, и я понял, что новость уже широко распространилась, и я, утерявший имя вместе с документами вроде отверженного.
— Ну я вам покажу! – возопил я и на этот раз этот жест ярости и обиды удался мне прекрасно. Я кинулся сжигать нетленные рукописи. Программа сообщала мне название и номер в каталоге, а я командовал мрачно и азартно, словно полководец в осажденном городе:
— Уничтожить! Уничтожить! А это вообще без права восстановления. Я вам покажу! Посмотрим, как вы обойдетесь без меня… как проживете!

К вечеру я покончил почти со всем, что было у меня, и ощутил приятную пустоту и усталость. Программа мигала красным светом, свободные файловые «полки» нежно подсвечивались голубоватым, и сумрак царил в моей квартире за задернутыми шторами. Я поднялся, потянулся, и отдернул их. На улице, прямо над стеклянными Идеалами царило ночное солнце. Под куполом его включили вполнакала, а я не успел заметить, что уже ночь.
Я уперся ладонями в толстое мутноватое стекло. Стеклянные Идеалы светились розовым, от далекого заводского зарева огромных доменных печей. Что я делал весь день? Губил мой гарем, моих красавиц, как шах, ко дворцу которого подбирается враг. И вот так прошел еще один день, и снова пришла ночь, и я вовсе не приблизился к спасению.
Солнечный зайчик, рассеянный, сумрачный, желтый по своей температурной градации отразился от тысячи граней Идеалов. Вокруг них, обступая и надвигаясь, и снова отступая как прилив, вставали человеческие жилища. Вот не будет меня и что же? Неужели по-прежнему станут жить, поднимаясь каждое назначенное утро и все также будут сиять Идеалы. Нет, невозможно это, невозможно!
Кто я – недостойнейшее человеческое лекало или право имею?! Кто и где решил, что не подходит моя внутренняя программа, моя генетическая цепочка, что я человеческая форма без будущего, что семя мое породит гадов и амфисбен? Так если уйду я, пусть же со мной уйдет весь мир… хотя бы один магазин или эмпатический театр.
Я остановил мысли, скачущие в беспорядке. И я уселся вновь за рабочий стол, принял магазинную смесь, и подключился к стимуляционному полю ПК, а уже через него провалился, минуя все заставы и преграды в виртуальное пространство. В голове у меня багровой жаркой волной стучало одно – найти, найти срочно и собрать смертоносное оружие.
Я плавал в великой пустоте иного, виртуального мира, передо мной возникали чужие двери и изредка хороводом зажигались и гасли сотни окон. Сознание мое, адаптируясь к информации мгновенно хлынувшей и затопившей все во мне, раздулось, и казалось мне, глаза мои выпучились, как у глубоководной рыбы.

Я вынырнул наружу отдыхиваясь, весь в поту, рубашка и трусы неприятно липли к телу. Я проглотил большой кусок воздуха и закашлялся. Хватит, хватит, достаточно!
Я должен собраться, сосредоточиться, должен оставаться человеком до самого конца. Главное помнить, что путь к смерти – не должен быть регрессом личности. Я взглянул на свою руку, в онемелых пальцах стиснута распечатка. Я медленно разжал пальцы — на листочке значился адрес «Мистического салона» мадам Зефирины.
Делать нечего — схожу к гадалке.

Глава 3. Торг

Время тумана. Солнечные лучи едва-едва пробиваются сквозь белесые влажные лоскуты. По температурной шкале – зеленовато-розовое, поэтому холодно. Я кутаюсь изо всех сил в пальто и шарф. Кажется, ничего такого с утра не обещали. В тумане на стеклянных плитах тротуара скрадываются шаги, и только Идеалы сверкают гордо. Ах, как высоки они и равнодушны к нашим земным проблемам. Как просты они и одновременно прекрасны. Как возносятся над миром страстей и суеты, и нет им дела до того, кто бредет там, в тумане, ежась от снедающего изнутри страха.

Мадам Зифирина занимала малюсенький закуток между креслом косметолога и часовщиком. В овальной нише парадного входа суперцентра продукции Вдохновленных Братьев, под зелеными обоями в цветочек стояло ее бюро с керамическими статуэтками, матово поблескивающими из-под пыльной вуали камнями на подставках, толстой обглоданной временем книгой и сваленными как попало зодиакальными таблицами. Сама мадам, костлявая, похожая узкой головой и снулыми глазами на щуку, скучала за бордовой скатертью с клееными лунами.
Я недолго постоял в отдалении, наблюдая за коловоротом посетителей, пришедших за молоком и мясом, признаться, не люблю у всех на глазах… да чтобы то ни было делать. Мысль о скорой смерти заставила меня встряхнуться, и я приблизился к столу. Мадам Зифирина подняла на меня равнодушные глаза, оглядела всего с головы до ног, и спросила:
— Карточкой ли будешь, брильянтовый, платить или на личный код спишем?
— На личный, — сказал я, волнуясь, и неловко уселся на колченогий стул, стряхнув пыль и почему-то гипсовые крошки с багровой скатерти и серебряных лун.
— По прейскуранту, — сказала мадам и пододвинула ко мне пластиковую папку. Я открыл ее и пробежал глазами до последней странички. Захватанные листы полнились надеждами человеческими и человеческой же глупостью. Глуп был и я, решив искать спасения от смерти за багровой скатертью гадалки.
— Вот, — сказал я, и ткнул пальцем, — особые услуги.
Мадам приподняла веки и брови, выщипанные как крысиные хвосты, и вдруг открыла рот.
— Аам, – сказали ее накрашенные карминные губы, — аа-ам. – И, вдруг, заклацали зубы. Я смотрел на нее дикими глазами.
Маникюрша рядом оглянулась, наморщила носик, спрыгнула со своего высокого табурета и, что было сил, ударила мадам Зифирину по затылку. Я оторопел. Карминный рот сейчас же перестал шамкать, мадам поправила сползший на нос парик и откашлялась. Маникюрша светски улыбнулась мне и вернулась на свое место.
— Итак, дорогой мой, что за особый повод привел тебя в обитель мистических знаний?
— Смерть, — ответил я несколько мелодраматично, думая про себя — «цирк, цирк и театр как есть, бежать отсюда сию же секунду. Потому что чем, в конце концов, поможет мне андроид?!»
Но остался сидеть, наблюдая за ее костлявыми руками, тасующими невесть откуда взявшиеся карты.
— Если желаете расклад на здоровье, вот золотое змеиное таро, если на совместимость с женским кодом, подойдет Манара.
— Вероятность ошибки… — прошептал я, и сам удивился страстному звучанию моего голоса.
Ее руки прекратили заученное движение, она потерла картами нос и чихнула в широкую цветистую шаль.
— Так вы из этих?
— И что…, — испугался я, — это нельзя?
— Почему же? Можно.
Мадам Зифирина отодвинула карты и поманила меня.
— Я дам вам номера телефонов, какой-нибудь из них подойдет.
Я кивнул, сам не зная чему.
— И сколько это… стоит?
Она закатила глаза и даже, кажется, обиделась. Поджала губы, задрала край скатерти и достала из ящика бювар. Написала на нем сумму, с хрустом выдрала листок и протянула мне. Я бросил на нее взгляд и крякнул. Мадам Зифирина сейчас же закуталась в цыганскую шаль. За ее спиной укоризненно пробила фальшивым боем голографическая картинка часов.
— Это немыслимо, — шепотом сказал я.
Из-под шали вынырнула рука и ловко схватила бумажку.
— Я ведь не настаиваю, — сказала Мадам Зифирина басом. — В конце концов, Центру Селекции лучше знать, кого отправлять на ферментацию.
Я поморщился.
— Нельзя ли сбавить цену?
Но она уже поднялась и, отойдя к шкафчику, принялась поправлять керамические статуэтки на полочке, такие же фальшивые, как ее часы и цыганская шаль.
— Заплатите мне за сеанс, — не поворачивая головы, сказала она, — и уходите. Я вас впервые вижу.
Я с ненавистью посмотрел на ее костлявый зад, обтянутый вытертой бархатной юбкой и полез за бумажником.
mirnaiznanku.livejournal.com

Добавить комментарий