Поиск

История МЦР — это история предательства и преданности, алчности и бескорыстия, амбициозности и …


История МЦР — это история предательства и преданности, алчности и бескорыстия, амбициозности и самопожертвования. Иными словами, на пространстве, в котором образовывался и жил МЦР, сошлись противоположные явления, на которых, как говорит Елена Ивановна, держится Космос. На них же выстоял и наш МЦР, причем не только выстоял, но и смог развиваться.

Мы были организованы в 1989 году, по письму Святослава Николаевича Рериха, но этому предшествовала целая история. В 1987 году Святослав Николаевич Рерих нанёс визит в СССР и встретился с М.С.Горбачёвым. Именно на этой встрече Святослав Николаевич предложил создать музей Н.К.Рериха.

В это же время еще работала комиссия по наследию Н.К.Рериха, утверждённая Министерством культуры, членом которой я являлась. Решения, появившиеся после встречи Святослава Николаевича и М.С.Горбачёва, были встречены с энтузиазмом, но, к сожалению, в комиссии тогда были разные люди, и, полагаю, каждый из них начал «строить свой отдельный Музей». Эта история продолжалась до тех пор, пока в 1988 году не собрался в Индию сам М. C.Горбачёв. Бывший тогда премьер-министром Н.И.Рыжков обнаружил, что Музея-то нет, а ведь прошёл целый год и надо что-то делать. Сегодня те организации, которые были включены в создание Музея, называются спецслужбами. В то время, как мы все знаем, шла перестройка, и возникали разные организации. Одна из них называлась АНТ. Ее возглавлял полковник Ряшенцев. Именно ему и было поручено выработать концепцию Музея. Однако там что-то не сложилось и те, кому это было поручено, стали искать «сотрудников» в Комиссии по наследию. Членов комиссии вызывали по очереди. Наконец, выбрали одного человека. Это была Наталья Сазанова, потом к ней присоединилась Румянцева. И они стали создавать Музей. Первый шаг, который они предприняли, состоял в том, что Н.Сазанова была послана за наследием — это было начало 1989 года. Их расчеты базировались на том, что Н.Сазанова — ближайший друг Рериха, так она сама тогда утверждала.
Честность и ложь, как мы видим, шли всё время рядом. И она отправилась к Святославу Николаевичу и, естественно, с чем приехала, с тем и уехала. Никакого наследия, никаких документов Святослав Николаевич не подписал. Тогда они принесли документ из посольства, где было написано, что Святослав Николаевич, во время беседы, отнёсся положительно к идее передачи наследия в СССР. Сам же Святослав Николаевич по этому поводу никаких заявлений не делал. Святослав Николаевич был достаточно проницательным человеком, чтобы понять, какая «каша» заварилась с его наследием. Картины, которые находились в СССР с 1974 года, были переданы на «временное хранение» в Музей Востока без согласия их владельца С.Н.Рериха. Реакция Святослава Николаевича не заставила себя ждать. Летом 1989 года он написал свое знаменитое письмо «Медлить нельзя». В этом письме он поставил вопрос о создании Общественного Музея и общественного фонда, который мог бы содержать этот Музей. Он уже тогда понял, что происходит, и не хотел отдавать наследие государству.
В то время, когда пришло письмо, в Совмине было уже назначено заседание, на котором должны были утвердить проект постановления правительства по Музею Н.К.Рериха в Москве. Письмо С.Н.Рериха имело ко мне отношение, и меня пригласили на это заседание. Я пришла, взяв это письмо и «торпедировала» проект постановления, аргументировав свою позицию письмом Святослава Николаевича. Тогда мне сказали, чтобы я писала постановление Совмина сама. Я никогда не писала постановлений Совмина. Но ситуация меня так возмутила, что я его написала. Оно легло в основу постановления по Музею, которым уже занялся отдел культуры Совмина.
Мы создали оргкомитет и стали готовить Учредительное собрание по организации Фонда Рерихов. До этого был создан Фонд культуры, Детский фонд, но они были полугосударственными. Мы были первым общественным фондом.
На Учредительном собрании, заместителем председателя Фонда Культуры Г.Мясниковым, была сделана попытка изменить проект Устава, который подготовила орггруппа. А изменения были такие: проблема Музея снимается, Музея не будет, а будет фонд, который начнет заниматься культурной деятельностью, связанной с наследием Рериха. Г. Мясников вызвал меня в 12 часов ночи и стал вместе с двумя заместителями буквально пытать по той части, что я должна принять их Устав. Я ответила, что их Устав я не приму, в лучшем случае я предложу оба Устава на Учредительном собрании.
Сделать Мясникову ничего не удалось и на Учредительное собрание было вынесено два Устава. Мы свой Устав тогда на «растерзание» не отдали. Но нас ждали еще немалые трудности. Ведь новый фонд — это «кормушка» и нам пришлось выдержать напор всякого рода чиновников, хотевших в него попасть. Когда собралось Учредительное собрание, в нём активно участвовала Раиса Максимовна Горбачёва.
Но, после проведения соответствующей работы, Учредительное собрание «завалило» тех нежелательных лиц на которых настаивал Фонд Культуры. Конечно, нам этого не простили. С другой стороны, я понимала что, если мы их введём в правление, то не сможем работать, они развалят Фонд. Учредителями Фонда выступили и Министерство Культуры, и Академия наук, и Академия художеств, и различные творческие союзы. Когда мы провели Учредительное собрание, оформили все документы, выяснилось, что фонда-то и нет, так как никто денег не дал. Единственный человек, которого я глубоко уважаю, человек, который искренне уважал и любил Святослава Николаевича, был Анатолий Евгеньевич Карпов — председатель Фонда мира, который нам выделил 2 млн. рублей. В то время это были большие деньги. И мы стали «стартовать» с этой суммы. Тогда председателем фонда был Угаров Борис Сергеевич — президент Академии Художеств.
Мы хорошо с ним сработались. Потом, когда он умер, следующим председателем стал Лакшин Владимир Яковлевич — человек очень активной нравственной позиции. Наверное, многим из вас знакомы его работы. Потом он ушел с этого поста, так как ему предложили стать главным редактором журнала «Иностранная литература». И тогда Геннадий Михайлович Печников был избран президентом нашей организации.
На небольшом пространстве флигеля, где не было даже на чем сидеть, мы начали работу практически с нуля. Начали искать на каких-то свалках стулья, так как не хотелось для этого тратить уставной капитал. Когда в 1989 году приехал Святослав Николаевич, он дал мне официальное письмо, в котором приглашал на работу с наследием. Всем стало ясно, что Фонду передаётся наследие. Вот тогда все и началось. К Святославу Николаевичу бежали солидные, интеллигентные люди, и, что было самое страшное, из числа последователей Рериха, и говорили: «Вы передаёте наследие Шапошниковой, а она развесит письма Елены Ивановны на каждом столбе». Я сейчас не называю фамилии этих людей. Они тогда действовали и сейчас продолжают действовать против нас. Человеческая зависть сопутствовала нашей работе и нашему развитию. И я поняла: главное — не пускать её внутрь, тогда можно выжить.
Для того, чтобы получить наследие, надо было поехать в Индию. И тут нас «заблокировали». Никто не хотел этим заниматься. А в то время в любую командировку виза оформлялась государством. И тогда Юлий Михайлович Воронцов, заместитель министра иностранных дел СССР, добился, чтобы нам дали хотя бы двухнедельное содержание. Но было ясно, что за две недели мы не сможем вывезти всё наследие. Видя, что происходит, Воронцов сказал: «Поезжайте в Индию, возьмите сухую колбасу и варите из неё суп».
Мы поехали, но нам не пришлось варить суп из сухой колбасы, так как Святослав Николаевич понял, что происходит. Он начал нас подкармливать. Потом Воронцов выбил нам какие-то дополнительные деньги. Я звоню в посольство, а там говорят: «Мы послали ваши деньги в Мадрас, в консульство», звоню в консульство, говорят: «Мы их послали в посольство». В общем, деньги мы получили только в конце третьего месяца, когда уже начали паковать наследие. Я говорю «мы» потому, что нас было двое: Житенёв и я.
Было трудно жить, так как у нас не было денег даже на стакан воды. Однажды утром я развернула бангалорскую газету и прочла, что в Индию едет Лукьянов, в то время Председатель Верховного Совета, и его сопровождает первый заместитель министра иностранных дел Юлий Михайлович Воронцов. Я сразу же отправилась в Дели, встретилась с Воронцовым и показала ему дарственную, которая была к тому времени уже оформлена. Он ее внимательно просмотрел и сказал: «Как только будете готовы, сразу же сообщите через посла в МИД. Я постараюсь добыть специальный рейс, так как четыре тонны везти дипломатической почтой — это значит потерять всё». Когда всё было готово, я сообщила об этом Воронцову, который, в свою очередь, обратился к Николаю Ивановичу Рыжкову, чтобы тот дал разрешение на спецрейс для вывоза наследия. Но Рыжков отказал. Тогда Юлий Михайлович обратился к М.С.Горбачёву, и тот подписал разрешение на спецрейс.
Однако на этом наши трудности не кончились. В день прилета спецрейса в Бангалор, до самого последнего момента не было разрешения в аэропорту на его посадку. Наши недоброжелатели продолжали действовать. Посадка самолета оказалась под угрозой. Я понимала, кому это было выгодно. Мне удалось предпринять кое-какие меры и разрешение на посадку было получено.
Самолет приземлился в Бангалорском аэропорту в 12 часов ночи. Команда самолета была по отношению к нам крайне недоброжелательна. Нас разместили в фюзеляже самолета вместе с грузом. Там была низкая температура, а мы были одеты по-летнему. За все время четырехчасового полета нам не предложили даже стакана чая. Мы сидели на неудобных железных скамейках, прикрепленных к стене фюзеляжа. Я плохо помню, как мы долетели до Дели. Нас там встретили представители нашего посольства во главе с А.М.Кадакиным, и ситуация изменилась, но ненадолго.
Мы переночевали в отеле под названием «Мория» и после четырехчасового отдыха продолжили полет по маршруту: Дели-Карачи-Ташкент-Москва. В аэропорту Ташкента напряженность вновь стала расти и поэтому мы самолета не покинули. Через некоторое время после посадки к нам вошел командир корабля и спросил: «Кто здесь Шапошникова?», хотя перед ним было только двое: одна женщина и один мужчина. «Вас вызывает Москва», — сказал он. Однако я отказалась покинуть самолет. Потом выяснилось, что звонил нам Воронцов, он интересовался, как я себя чувствую. Юлий Михайлович понял, что именно происходит и хотел узнать, все ли у нас в порядке.
И только когда мы прилетели в Москву, и я увидела юпитеры телевизионщиков и Воронцова, бегущего через все летное поле к нашему самолету, я поняла, что мы наследие довезли и что это ПОБЕДА. (Аплодисменты в зале).
Как-то, проверяя бухгалтерские счета и подводя итоги нашей деятельности, я обнаружила, что у нас вместо двух миллионов на счету осталось всего 650 тысяч рублей. По документам было видно, что значительная часть денег роздана в качестве уставного капитала каким-то коммерческим организациям и кооперативам, причем незаконно, без утверждения на правлении. Тогда я поняла, что все это сделал Житенёв. После этого я встретилась с Рыбаковым и рассказала ему о сложившейся проблеме. Он, надо сказать, перепугался, но понял ситуацию.
У нас было две возможности: возбудить против Житенёва уголовное дело, что в нашей трудной ситуации могло ударить по престижу Фонда, или срочно собирать правление и избавляться от Житенёва. К этому времени выяснились еще и другие подробности. Аппарат, подобранный Житенёвым, состоял из случайных людей. Это был не аппарат, а скорее, шайка, которая вела разгульный образ жизни, приводила подозрительных девочек, устраивала пьянки, приобрела на деньги Фонда катер на Белом море и т.д.
Правление СФР в связи со всем этим вывело Житенёва из Правления и освободило его от административных обязанностей. Постепенно мне удалось вернуть и розданные Житенёвым деньги.
Через некоторое время Рыбаков, еще один заместитель председателя, подал в отставку, так как ему не понравилась наша концепция (моя и Лакшина), которая была направлена на создание Музея. Он хотел, чтобы Фонд, а не Музей, занимался культурной работой. Натолкнувшись на наше с Владимиром Яковлевичем сопротивление, он подал в отставку, предварительно написав Лакшину хамское письмо. К тому времени многие сподвижники Житенёва были уволены из СФР.
В марте 1991 года мы собрали представителей Рериховских организаций, чтобы обсудить, как нам дальше жить. На этой конференции ряд рериховских организаций выступил против СФР и потребовал переизбрать его руководство, на что не имели никаких юридических прав. Позже выяснилось, что нити подобного «бунта» вели в Музей Востока, где под руководством О.В.Румянцевой были выработаны такие планы. Однако, в конце концов, благоразумие взяло верх, но «заговорщики» после этого еще долгое время рассылали в разные инстанции письма против СФР и его руководства.
В 1991 году развалился СССР. Мы переименовали Советский Фонд Рерихов в Международный Центр Рерихов. Это была инициатива Святослава Николаевича. Но время наступало для нас трудное. Стали разрушаться союзные структуры, и это сразу сказалось на судьбе ремонта и реставрации усадьбы Лопухиных.
По прежним решениям право заказчика на работы было передано Управлению охраны памятников истории и культуры. У МЦР никаких прав не было. Минтяжмаш, который должен был за свой счет отремонтировать здания, отказался от своих обязательств.
Управление охраны стало требовать от нас деньги, угрожая в противном случае отнять Усадьбу. Нам удалось «перехватить» права заказчика и теперь мы могли сами влиять на ход ремонта и реставрацию. Денег у нас не было, но мы были уверены, что они появятся.
Однако на этом наши беды не кончились. В ноябре 1993 года вышло Постановление правительства РФ, которое предписывало передать усадьбу Лопухиных Музею Востока и создать там, вопреки воле С.Н.Рериха, государственный Музей Н.К.Рериха. Постановление было подготовлено в недрах Министерства Культуры.
Мы пробовали «достучаться» до В.С.Черномырдина, но это нам не удалось. Тогда мы подали на него в суд, чем вызвали большое возмущение «чиновного люда». Я не буду долго на этом останавливаться, вы все знаете продолжение этой истории. И тут появляется Борис Ильич Булочник. Наше положение тогда не было твёрдым, так как мы судились с премьером, и не было известно, чем это закончится. Об этом я сочла своим долгом рассказать Борису Ильичу, он сказал, что будет, тем не менее, помогать нам, несмотря ни на что. И я поняла, что этот человек, безусловно, выполнит свое обещание.
Через полтора года мы выиграли суд. А ещё через полгода Сидоров (министр культуры) вошёл в надзорную инстанцию Высшего суда, и она отменила три решения своих же судей. Отменила под давлением В.Черномырдина и А.Чубайса. В одном из своих писем А.Чубайс потребовал отнять не только Усадьбу, но и отобрать у нас наследие Рерихов. Как дальше развивались события, вы, наверное, знаете.
Музей Востока и ведомство культуры до сих пор удерживают коллекцию из 288 картин Н.К и С.Н. Рерихов, которые Святослав Николаевич передал нам. Чиновники нарушили волю покойного дарителя, стараясь удержать в своих руках им не принадлежащее. Мы ведем уже девятый год борьбу за нашу же коллекцию и пока еще в этом не преуспели.
Мы сегодня отмечаем юбилей, мы сделали всё, что могли. Но я далека от мысли, что у нас наступит спокойная жизнь. Даже если мы «отобьем» эту коллекцию, они ещё что-нибудь придумают. Посмотрите на деятельность Шишкина, который получает зеленую улицу для своих материалов на телевидении и в других средствах массовой информации, где заявляет, что Рерих — шпион…, на дьякона Кураева, который выступает в СМИ и несет невесть что о Живой Этике и Рерихах. Но несмотря ни на что, мы будем и дальше работать, бороться и развиваться. Мы будем защищать философские идеи Рерихов, которые лежат в основе нового мышления.

Круглый стол конференции завершил Юбилейные торжества, он был посвящен еще одной Юбилейной дате — десятилетию МЦР

Открыла Круглый стол Людмила Васильевна Шапошникова. Этим выступлением. Октябрь 1999.

http://www.newepoch.ru/journals/23/round_table_23.html

yasko.livejournal.com

Добавить комментарий