Поиск

Гадание по новогодней ночи (и мысли о поздних советских комедиях).


А нечего гадать: сплошной «эллинизм». На 80% новогодняя программа состояла из того, что было создано пятьдесят лет назад, сорок лет назад, тридцать лет назад, (в самом честном варианте) двадцать лет назад, десять лет назад, пять лет назад, (в крайнем случае) три года назад. Те 20%, которые явились сейчас, несли в себе не больше индивидуальности, чем рекламы шампуней.
Киркорова было не так уж много; на первое место — на всех каналах — вышел ожабившийся Юрий Антонов (пустое место сорокалетней давности) — на пару с Софией Ротару.
Со смертью Рязанова «Ирония судьбы» в линейке «новогоднего кино» ушла на второе место; на первом месте оказался «Иван Васильевич…». Эрнст удружил российской власти, запустив «Ивана Васильевича…» в прайм-тайм 31 декабря и 1 января кряду.
Я поймал себя на том, что мне «Иван Васильевич меняет профессию» нравится больше «Покровских ворот» (тоже любимых мной). «Покровские ворота» — кино осеннее, с бездвижным воздухом, маньеристское донельзя. «Иван Васильевич меняет профессию» — кино северного раннего лета — оно с зелёным гулом и ударами ветра по новостройкам. «Покровские ворота» были созданы в начале восьмидесятых (в маньеристское время); «Иван Васильевич» — в начале семидесятых; и «древнерусская тема» тогда явилась не случайно — ей то время болело. У В. Кожинова есть статья, в которой анализируются названия поэтических сборников конца шестидесятых годов («Радар сердца», «Винтовая лестница», «Маяк на скале», «Оранжевое солнце») и начала семидесятых годов («Дожди и перелески», «Встречи на росстанях», «Лён колоколится»). «Иван Васильевич…» кино перелома — в котором очкастый Шурик пришёл оттуда, где «маяк на скале» — туда, где «лён колоколится». Ну и, кроме того юмор Булгакова строится не так, как юмор Зорина: у Зорина юмор статичный, статуарный, барочный (так что комедии Зорина немножко похожи на прозу Вагинова), а у Булгакова юмор строится на катастрофических столкновениях разных семантических систем. Для меня «оставь меня, старушка, я в печали» или «житие мое» — смешнее, чем «…как все тайные эротоманы» или «высокие, высокие отношения». Кстати, и постмодернистская музыка Зацепина в союзе с «идеальной пустотой» текстов Дербенёва — лучше, чем «содержательный по себе» Окуджава. Глупейшее «не видят люди друг друга» или «всё мне ясно стало теперь» — то пустоумие «современности», которое должно разбиться о подлинность «давнопрошедшего».

ankudinovkirill.livejournal.com

Добавить комментарий